Расплата - Джиллиан Элиза Уэст

— Ты дала мне то, на что я и не надеялся. Ты причина, по которой Жозетта помнит меня, любит меня. Это милость и дар, за которые я никогда не смогу отплатить. И кроме того… — Он покачал головой, горько усмехнувшись. — Мне нет смысла предавать тебя. Мне нужна Жозетта и больше ничего. Моя верность с тобой, с Реном и Инфернисом. Без Инферниса…

Он замолчал, глаза заблестели. Без Инферниса он потеряет Жозетту. И кто знает, что сделает Тифон с этими кроткими душами, если захватит эти земли.

Мы встретились взглядом и между нами проскользнуло молчаливое понимание. Элестор не стал бы рассыпаться в витиеватых клятвах верности. Он не пал предо мной на колени, предлагая свой меч, как это сделали остальные, когда я вернулась вся в крови. Но то, что он в действительности предлагал, было важнее. То было понимание — то самое понимание, которое приходит лишь к тому, кто готов пожертвовать всем ради любимого человека.

Я коротко кивнула и повернулась к Мекруцио:

— Тогда ты вернешься в Эферу, к Тифону. Узнай все, что сможешь, задержи все, что сможешь, и докладывай.

Лицо Мекруцио потемнело, что было для него непривычно, но он опустился на колено и прижал ладонь к сердцу:

— К вашим услугам, Ваша Милость.

Я позволила себе легкую улыбку, жестом указав ему подняться:

— Береги себя.

Тьма на его лице исчезла, уступив место привычной обаятельной улыбке:

— И ты, myhn lathira.

Не говоря больше ни слова, он кивнул остальным в комнате, задержав взгляд на Горации, и покинул зал, исчезая в вихре синего плаща.

В тишине Драйстен прочистил горло:

— Кого ты возьмешь с собой, чтобы искать части Ренвика?

Какой-то узел внутри меня ослаб от этого вопроса. Я думала об этом последние несколько часов. Сидеро и Димитрий не могли покинуть границы Инферниса, так как они души. Я не могла взять Горация или Торна, им предстояло заботиться о душах и готовить границы к защите, в мое отсутствие.

— Тебя и Элестора, — ответила я, глядя на них.

Элестор провел рукой по медным кудрям, на лице его застыло беспокойство. Я знала, о чем он думает: о своих ошибках, о буре, которую он вызвал, едва не стоившей жизни Кастону, о бесчисленных годах, когда он вымещал злость на мне за судьбу, выпавшую ему. Но я доверяла этому богу. За короткое время в Инфернисе мы достигли понимания.

— Вы согласны?

Драйстен сразу тихо согласился, но у Элестора заметно дернулся кадык. Он опустил руку и склонил голову, положив ладонь на сердце:

— Я последую за тобой до конца мира, myhn lathira.

Гораций поднялся, белый туман закружился вокруг его ладоней, и в них появился знакомый черный ларец, который он протянул мне:

— Иди, отдохни, завтра мы поговорим. Начнется восхождение, и нам понадобится твоя помощь вместо Рена.

Восхождение… Я сдержала хмурый взгляд, сквозь тяжелую скорбь в груди прорвалось чувство тревоги.

Гораций мягко улыбнулся:

— Я помогу тебе, Оралия, обещаю.

Кивнув, я позволила Сидеро вывести меня из комнаты, следом шел Драйстен. Но в наши с Реном покои я вошла одна и, прежде чем забраться под темно-синие простыни, поставила черный ларец на его тумбу. В окно лился приглушенный дневной свет, пока я смотрела на ларец, а затем раскрыла его.

Сердце Рена было таким же совершенным, словно его только что вырвали из груди, темно-красное и поблескивающее в тусклом свете мглы. Каждый мой вдох совпадал с его биением, напоминая о том, что где-то его магия жива.

Сердце было ключом, но я должна быть смелой. Бог со шрамами говорил о своей интуиции, ведомой магией, и о том, что судьбы шепчут ему в ухо, хотя я не понимала, что он имел в виду. Когда последние лучи дня исчезли за окном, а камин в комнате вспыхнул ярким голубым пламенем, я медленно приподнялась на локте.

Я закрыла глаза и увидела Рена, стоящего у гор Тилиф, у его ног развевался плащ, черные пряди волос трепал ветер. Я ощутила его руку на своем лице, кончики пальцев на веках, большой палец, ласкающий щеку. Его голос был глубоким и низким у самого уха:

Это страх, который ты чувствуешь. Он усиливается, разрастается, и ты подчинена именно страху… Ты сильнее, чем думаешь.

Дрожащими руками я подняла сердце Рена, с благоговением обхватив его ладонями, и это действие снова напомнило мне о наших клятвах во время единения душ. Терпкий вкус граната, сияние его глаз, полных любви и облегчения в миг нашего единения. Моя сила, проходящая сквозь него, сшивающая воедино его утраченные части его самого, пока он исцелял осколки моего разбитого сердца.

Медленно я подняла сердце к губам, ощутила вкус железа на языке.

Я съела его сердце.

И впустила этот кусочек его в свою душу.

ГЛАВА 13

Ренвик

Оказаться лицом к лицу с матерью после стольких тысячелетий разлуки, было чем-то невероятным.

Видеть ее крылья и как они подрагивают, раскрываются и подчеркивают каждое сказанное ею слово, было сродни сну. Я помнил этот жест, знакомый с самого рождения, такой же естественный, как дыхание, помнил каково это широко расправить крылья и взлететь, быть свободным. И все же, сидя бок о бок в этом темном лесу, на поваленном стволе дерева, с переплетенными руками, мы не были свободны.

Сколько времени прошло за пределами этого места? Знала ли она, как долго была заперта в этом мире? Я боялся спросить, боялся напугать ее тысячелетиями, что пролетели с нашей последней встречи. С последней ночи, когда мы поднялись в небо, а она говорила о гибели и о том, что нужно залечить разлад между мной и братом, минули тысячелетия.

Астерию вытащил из постели и заточили внутри древесного ствола тот самый бог, которого она просила меня защитить от другого бога, называвшего себя нашим отцом. Тифон любил ее, или я в это верил, а она любила его неистово, словно он был ее плотью и кровью.

— Она стала сильной, твоя пара, — заметила моя мать, проводя большим пальцем по моим костяшкам, едва касаясь кожи.

Я не смог сдержать улыбки. Перед мысленным взором встало лицо Оралии, сосредоточенное, с нахмуренными бровями, ее тени, еще темнее моих, стекали по плечам и клубились вокруг кончиков пальцев.

— Мне нужно найти способ вернуться. — Я опустил взгляд на наши руки.

Астерия еще раз сжала мои пальцы, прежде чем подняться с поваленного ствола, ее крылья расправились, и она