Унтерменш - Саша Сарагоса

— Колокольчик серебряный! Блестит, аж сверкает, — упорствовала Алис, говорила скоро, с огнем в глазах. — Вы не поверили Петру, что он видел силуэты и огни в окнах по ночам, а он их на самом деле видел. И не только он. Стук в разных частях дома слышала прислуга, хозяйка, дети, сам Адельберг! Знаете, почему он перенес детскую со второго этажа? Потому что в прошлый вторник возле спальни дочерей раздался такой страшный грохот и стон, будто загремели «доспехи самого дьявола». Девочки так и сказали: «доспехи». Доспехи, вот в чем дело!

— Слушай, — начинал раздражаться я, — суеверия, волшебство, звуки по ночам... Дочь хирурга, а несешь бред! Ты позоришь имя своего отца. Пошевеливайся, если не хочешь добираться сама!

В конце коридора появился Адельберг:

— Леонхард, постойте, — окликнул он с улыбкой. — Право, что за ребячество с хлопаньем дверьми? Ваши эмоции объяснимы, разрешите, и я все объясню.

— Мотивы и побуждения ваших фантазий мне не интересны. Я все сказал.

— Так. Я старше по званию, в конце концов. Пять минут. Не больше. Считайте, это приказ, криминалькомиссар.

Объяснения — удивительные, но не неожиданные — затянулись больше чем на пять минут. Спустившись, я не увидел Алис. Холл намывала женщина в темном платье прислуги.

— Фройляйн Алис ожидает на улице? — осведомился я.

— Так ее нет, — ответила женщина. — Ушла.

— Как ушла? Давно?

— Да минут как двадцать. Попросила сапоги, лампу… — женщина выжала в ведро тряпку и указала на окно, в сторону леса: — Туда пошла. Спросила, далеко ли отсюда кладбище, и ушла.

Дождь кончился, ветер стих, и проглядывающая из-за туч луна слабо, но освещала дорогу. По обе стороны торчали кресты, мохнатые от плюща обелиски и надгробия. Где-то еще читались имена и даты, но по большей части из-за известковых разводов и мха трудно было что-то различить.

Я ориентировался на очертания высокой постройки впереди — старой часовни. Левее проступало строение ниже, но помпезнее, с фигурами на куполообразной крыше — фамильный склеп фон Ашеров.

Вначале я хотел уехать один — впредь унтерменшен была бы умнее и покладистей. Проклятое славянское упрямство! Неужели так сложно делать, что говорят? Руководствоваться здравым смыслом, разумом, а не внезапными порывами...

Но потом я подумал: ведь ночью, в заброшенном нелюдимом месте с хрупкой девушкой могло приключиться что угодно. На мокрой траве так легко поскользнуться и удариться виском о надгробие, свернуть шею, сгинуть бесследно...

От глухого крика с вяза тяжело вспорхнула птица, окатив меня брызгами с листвы.

Я бросился к склепу.

Внутри на полу огненными брызгами горела разбитая масляная лампа. Света едва хватало, чтобы разглядеть, куда поставить ногу. Вдруг что-то толкнуло меня из темноты. Я упал. Крепкая фигура в темном дождевике навалилась на меня и вцепилась в горло.

Подо мной хрустела пыльная плитка, я пытался сбросить с себя душителя, но это оказалось не так просто — соперник был сильнее и тяжелее. Как и дотянуться до пистолета. Грудная клетка горела, перед глазами все поплыло… Последняя мысль была, как же глупо умереть здесь вот так, бесславно…

Вдруг хватка ослабла. Черная фигура со стоном повалилась.

— Леонхард! Леонхард!..

Кто-то беспокойно тряс меня, трогал лицо.

— Ты?.. — прохрипел я, увидев рядом с собой Алесю.

Придя в себя, я скинул капюшон дождевика с нападавшего на меня здоровяка, направил луч фонарика.

— Агата?.. — я был удивлен, узнав лицо скотницы. — Чем ты ее так?

— К-камнем, — ответила Алеся. Она дрожала у ног статуи Девы Марии. — Что первое п-попалось под руку, тем ее и… Почему она на вас б-бросилась?

— Придет в себя, спросим. Если придет… — ответил я. Крепко связал бешеной корове руки поясом собственного плаща, прощупал шею на всякий случай. Пульс был. — Тебя-то какой черт сюда понес? Кричала ты?

— Т-т-там... Я же г-г-говорил-ла... — просипела она. Толком было не понять, на что показывала: на ступени в полу, каменную кладку с распятием или поросшую травой дыру в потолке.

— Снаружи жди, — велел я, заметив под распятьем гроб. Пыльная прогнившая крышка валялась рядом.

Внутри оказалось то, что меньше всего ожидал увидеть в гробу: ковер, несколько картин — так же скрученных, пару набитых мешков. Один я развязал, из него посыпались вилки, ложки, молочник, статуэтки, подсвечники и прочая утварь.

— Сказал, снаружи жди. Прекрати скулить!

Я обернулся к Алис, но... никого рядом не было. Я мог присягнуть, что слышал не то скрежет, не то шорох. "Крысиная возня", — подумал я, и осветил фонариком ту часть склепа, куда не доходил свет осколков лампы. Шагнул ближе и сразу же отплевался от паутины, налипшей на лицо.

Крыс не заметил, зато увидел белый каменный саркофаг со ржавыми ручками-кольцами.

Бог свидетель, я сохранял хладнокровие в таких передрягах, что никто и никогда бы не усомнился в отваге Леонхарда Шефферлинга. Но даже мне стало не по себе, когда донесся хрип, а из щели между основанием и чуть сдвинутой каменной плитой появилась рука...

Я был готов выпустить полную обойму. Но вовремя заметил, что пальцы "нетопыря" в запекшейся крови.

Не без усилий сдвинул тяжелую плиту и посветил внутрь саркофага. Луч выхватил сначала пыльный беззубый череп, какие-то лохмотья, затем перекошенное лицо с подтеками от слез.

Вспомнилось фото, что показывал Адельберг:

— Мориц? Мориц Краузе?..

5

Полночи ушло на то, чего якобы так не терпел майор полиции Вильгельм Адельберг: «снующих чужаков в форме» и «бесцеремонных вопросов». Несмотря на хлопоты, хозяин сиял. Шутка ли, один найденный Вермеер составил бы достойную конкуренцию мифическому "Картье". Так что материальная благодарность была более чем щедрой. Алис от своей доли отказалась, но попросила отослать письмо Петра домой и показать остарбайтера доктору. Так что «Виктория» улыбнулась каждому по-своему.

Адельберг настоял, чтобы мы остались переночевать в доме. Я согласился, рассчитал, что если уехать пятичасовой электричкой, то вполне успею забежать домой, смыть сельское благоухание, выгулять Асти и переодеться перед службой.

В небольшой мансардной комнате догорал камин. Алис дрожала в кресле, завернувшись в одеяло. Перед ней на столике стоял поднос с заветренным ужином, ромашковый чай и мед. На полу — дымящаяся ванночка.

— Хлебни, согреешься, — протянул я фляжку унтерменшен.

— Н-н-нет. Н-нервы… Спасибо, мне ук-кололи что-то.

— Без возражений.

Она глотнула — поморщилась, замахала рукой.

— Ну-ну, — улыбнулся я, — это же французский коньяк, а не русский спирт. Ха-ха-ха!.. Хочу напомнить, что без четверти пять — ни секундой позже — ты должна быть собрана. А еще... скажем так, я оказался в плену одного единственного слова «знать»[73]. Краузе, склеп, серебряный колокольчик.