Унтерменш - Саша Сарагоса

— Ступайте за мной! — сквозь бурю и визг прокричала скотница. — Да глядите под ноги! Дождь размыл землю, что во времена Ноя. Дрянная погодка!..

Двор и правда походил на болото с пузырями от дождя. Выложенная камнем дорожка проглядывала редкими островками. Вдобавок к непогоде запах стоял такой, будто мы брели по дьявольской пивоварне. Хуже навоза мог быть разве что навоз с дождем.

Сама скотница смело хлюпала по грязи в резиновых сапогах и хмыкнула, когда Алис застыла у бескрайней лужи, которую даже я форсировал с трудом.

Под хлещущим ливнем унтерменшен в самом деле выглядела жалко: в блузке с коротким рукавом, юбке, легких туфельках и кружевных перчатках по запястье. Благо, что с зонтиком.

Я подал ей руку. Хотелось скорее оказаться под крышей.

На фоне грязного сельского двора с телегами, приземистыми постройками с приставными лестницами, кучами палок и другим хламом, дом выигрывал: добротный; двухэтажный; фахверковый[65]; с каменным основанием; тёмными, кажется, зелёными ставнями; цветами под каждым окном и кованым старомодным фонариком над дверью. Его скотница зажгла при нас, пригласила внутрь.

Ожидая в тёмном холле, даже при скудном освещении масляной лампы я ужаснулся, увидев свою обувь.

— Есть платок? — спросил я унтерменшен.

Она разглядывала неприхотливую обстановку и рейнские виды на стенах. оглядел ее я. От дождя легкая ткань блузки стала местами полупрозрачной. Влажное лицо и шея казались фарфоровыми.

Услышав вопрос, она спешно кивнула и достала из сумочки платок:

— Пожалуйста, герр уберменш[66]...

— Рехнулась? Называть меня так... здесь. Идиотка.

Секунда, и щеку унтерменшен прожгла бы хорошая пощечина. Но раздался голос:

— Герр Шефферлинг? Признаться, я ожидал вас раньше.

Вверху лестницы стоял немолодой человек, худой и сутулый, со свечой в руке. Выглядел он утомленным и помятым, будто только что поднялся с постели.

— Добрый вечер, герр Адельберг. Прощу прощения, так получилось. Погода, знаете ли...

— Знаю. В доме же есть окна.

Восковое лицо хозяина не дрогнуло. Тем же бесцветным голосом он попросил следовать за ним.

* * *

— …Отец состоял в Африканском обществе Германии и до великой войны владел алмазными шахтами в Восточной Африке... — Адельберг блуждал узкими обитыми деревом коридорами второго этажа. — В Танзании провел полжизни, больше, чем где-либо. Не пугали ни жара, ни малярия, ни москиты с ладонь. Наоборот, вкладывался в постройку железных дорог, спонсировал всякого рода экспедиции, сам писал эссе и заметки. Многие, замечу, вошли в довольно весомые этнографические журналы. Когда же германские земли достались британо-французской своре, отец от тоски пристрастился к биржевым играм. Затем грянула инфляция... Ох... Теперь вы понимаете, насколько "Виктория" бесценна для меня? Не сочтите за сентиментальность, но я верю, скоро Африка вновь станет частью Германского Рейха. Так должно быть. Так будет. И когда я ступлю на возвращенную землю, я хочу, чтобы "Виктория" была со мной... Прошу.

Адельберг толкнул резную черную дверь.

— Виктория будет со всеми нами, — ответил я и включил фонарик. Из-за грозы и бури электричество в доме отсутствовало.

После более чем скромной обстановки комнаты Морица Краузе, пропавшего управляющего, да и дома вообще, интерьер кабинета впечатлял.

Просторное квадратное помещение больше походило на экспозицию в антропологическом музее, нелепо «склеенную» с современностью. Губастые африканские маски соседствовали с портретом важного господина с пышными бисмарковскими усами — скорее всего Адельберга-старшего — и коллажем с генералом фон Леттовым-Форбеком[67], пароходом, пальмами и марширующим строем солдат. Рядом с дипломом об окончании витценхаузеновской школы[68] и картой времён Вильгельма Второго висела шкура зебры. Над пальмой у окна — копье, что-то вроде большого бубна и плакат с негром-аскари[69].

Вид одного божка на полке показался мне странным, с чем-то схожим... Направив фонарик, я не сдержал улыбки. Нет, не показалось.

— Тоже танзанийская вещица, — Адельберг неловко задвинул божка за медную тарелку. — У дикарей подобная форма в почете. Отпугивает злые силы, сглаз, колдовство. А еще... как и маски, статуэтка сделана из ироко, африканского дуба. То есть из твердой, очень крепкой древесины. Понимаете?

Я вернулся к делу.

— Герр Адельберг, когда вы видели брошь в последний раз?

— Два дня назад, в субботу. Ко мне приезжал один коллекционер из Лейпцига. Ярый поклонник дома Картье[70]. Он давно убеждал продать "Викторию", но на днях озвучил новое, весьма заманчивое предложение.

— О продаже?

— Нет-нет. Предоставить «Викторию» для частной выставки. В субботу мы как раз уточнили детали, оговорили финансовую сторону вопроса, страховку и прочее. В шесть вечера я вернул "Викторию" в сейф, запер кабинет, а после ужина вновь занялся делами. Остаток вечера провозился с расходной книгой. Когда закончил сверять счета, открыл сейф, чтобы вернуть ее на место. Но сделал это неаккуратно. Футляр от падения раскрылся, а там...

Я осмотрел небольшой сейф, вмонтированный в стену: никаких следов взлома.

— Деньги при этом остались нетронуты. Так-так... Письмо этого коллекционера сохранилось? — спросил я.

— Разумеется. Но это лишнее. Густав Фойстель — личность очень известная, с репутацией в определенных кругах. Бриллиант почти в тридцать карат — вещь слишком дорогая, чтобы рисковать и показывать его ненадежным. Ох… Что теперь делать? Ведь часть денег я уже взял вперед. Что делать?..

«Вызвать полицию, например», — подумал я. Дело виделось провальным. Вслух спросил:

— Много посторонних побывало в доме в тот день после шести? Вспомните всех, включая жену, друзей и горничных.

— Полгода не слишком большой срок, чтобы обзавестись друзьями. Так что гостей не было, а штат прислуги нанят через агентство. Все с безупречными рекомендациями. Кроме Морица — управляющего. Как шутит супруга, он достался нам по наследству.

— Что вы имеете в виду?

— Дело в том, что я давно подыскивал уединенное живописное местечко, подальше от города, суеты. Но опыта в сельской жизни как такового не было ни у меня, ни у Эрны. А Мориц служил управляющим при прошлой семье и, судя по доходности фермы, неплохо справлялся с обязанностями. В его-то годы! Когда он предложил свои услуги, я согласился.

— Какие отношения у него были с предыдущей семьей?

— Не могу сказать, — хозяин оперся головой о другую руку.

— А у вас?

— Хороший работник. Ни одного нарекания, если вы об этом.

— Так уж ни одного?

— Разве по мелочи... Скажем с неделю назад супруга пожаловалась, что Мориц злоупотребляет одеколоном. Раньше за ним не наблюдалась ничего подобного. Я решил, он приударяет за Агатой, скотницей, вот и надушил перышки. Хотел задать взбучку, но, оказалось, дело в уксусных примочках.