Унтерменш - Саша Сарагоса

— Ладно, иди спи, — отошел от окна отец. — Не то твои гренадеры всю улицу перебудят. Меня завтра не будет, так что взвесь все хорошенько. Надумаешь, в понедельник к девяти в отдел кадров с документами. Но учти! Разочаруешь или подведешь — убью. Насмерть.

Свернув в свое крыло, на меня налетела унтерменшен с подносом. Пустые бокалы со звоном разбились о паркет.

— Извините... — прошептала она, не поднимая головы, опустилась на колени и стала собирать осколки.

Я осмотрел себя — кровь ударила в голову, когда обнаружил на рубашке несколько пятен от воды.

— Корова! По клавишам стучать вальсы научилась, а смотреть, куда идешь, нет?! — крикнул я. Со злости пнул жестяной поднос и пошел дальше.

— Это был Бетховен, — услышал я в спину: — начало восьмой "Патетической". Даже в моем красном свинарнике ее никто с вальсом не путает...

Я обернулся.

...Алеся хватала ртом воздух после удара в живот, а я держал ее за волосы, чтобы напомнить, где ее место на самом деле:

—.... Запомни раз и навсегда... негр, приехавший в Германию, не станет немцем... Никогда! И ты... запомни раз и навсегда. Овладей ты в идеале хохдойч[56] и всеми диалектами по обе стороны линии Бенрата[57]. Получи печать на документах. Обмотайся кружевами, перенимай привычки, образ жизни, рви задницу сколько захочешь! Но ты была, есть и останешься здесь чужой. Грязной русской свиньей. Ступенью ниже. Недо-. Унтерменшен. Ясно? Отвечать!

Когда судорожно кивнула, я отшвырнул ее на осколки. Напоследок протер мыс сапога ее юбкой.

Вонючая сука... Располагай большим временем, лично бы заставил вылизать пол.

ГЛАВА III

1

Задержанная, большая бесформенная женщина с рыхлыми щеками, около получаса рыдала и заламывала руки, как в дешевом водевиле. В перерывах — просила воды и снисхождения.

Близился конец рабочего дня. В протоколе первичного допроса значились имя, дата и город рождения, другая малозначительная информация. На отдельном листке — сброс пяти парашютистов из "Тётушки Ю"[58].

— Фрау Абель, давайте оставим эмоции. Соберитесь. — Я забрал перепачканный помадой стакан. — Итак, зачем вы хотели приобрести "Телефункен" Гросс-супер 776?

— Я?.. Я не хотела! Я собиралась брать другой! Не этот!..

— Какой же?

— Что какой?..

— Радиоприемник какой собирались брать?

— Радиоприемник?.. Да, сейчас... Как же... Название такое... — морщила она лоб.

— «Грюндиг Фюрт», «Блаупункт», «Джувел два», «Луксор», «Радионетте», — набросал я, ибо наверняка трудно вспоминать то, чего и не знала: — «Тандберг», «Филлипс», «Зенит»[59]... «Гройтер Фюрт»[60].

— Да... Кажется, последнее...

— «Гройтер Фюрт»? В самом деле? — усмехнулся я.

Вероятно, женщина почувствовала подвох и тоже улыбнулась:

— Простите, я ничего не понимаю в технике.

— А кто понимает? Кто это обвел? — ткнул я в газетную страницу. — Из всех объявлений отмечена только модель с широкой зоной покрытия. Газета ваша? Метки ваши?

Старуха съежилась и снова заколыхалась в рыданиях. И ведь голоса не повысил...

Воды в графине не осталось. Рисовать шестого парашютиста было некуда и некогда.

По сигналу конвойный увел задержанную: до завтра.

Я убрал дела в сейф, навел порядок на столе, наточил карандаши. Походил, потянулся, похрустел шеей. Подумал, что поясной портрет фюрера неплохо перевесить: с боковой стены на противоположную двери, меж окон. Ровно в пять запер кабинет. По пути заглянул ознакомиться с майским графиком.

На вопрос: почему вдруг у меня образовалось дежурство третьего, обер-лейтенант полиции Генрих Шторх продолжил невозмутимо поливать цветы.

— Вы напомните, кто? — спросил он.

— Оберштурмфюрер Шефферлинг, криминалькомиссар реферата А1, — напомнил я.

— И что вас не устраивает, криминалькомиссар Шефферлинг?

— Второго я возвращаюсь ночным рейсом из командировки. По-вашему, криминаль-секретарь, меня должно устроить к семи заступить на сутки с вокзала?

Шторх пожал плечами:

— Я составил график, его утвердили. Есть приказ. Так что все недовольства и вопросы к вашему непосредственному начальству... Полейте два горшочка на шкафу, будьте любезны.

— Обратитесь к вашему непосредственному начальнику.

— Бросьте, ничего личного. Вы должны понимать, какое сейчас время. Выспитесь в поезде. Лично я в поездах сплю гораздо крепче, чем в постели. Поменяйтесь с кем, ну не знаю, что еще... Так поможете? Прихватило спину с утра, сил нет.

Шторх подставил стул и накинул поверх... старый военный плакат.

— Не стоит, — ответил я. — Достану так.

* * *

Заканчивался апрель. Если не считать получение жетона сотрудника IV Управления и безрезультатных поисков квартиры, пусть и не столь близко к «зданию без таблички» на Дитлинденштрассе 32–43, минувший месяц не был богат на события.

На метро я опоздал. Но посчитал, что к лучшему — надо было проветриться, да и погода благоволила прогулкам.

Тепло распахнуло окна домов, балконы пестрели выставленными цветами. Ветер надувал красные полотна, гнал по брусчатке сорванное объявление. Полоскал нос то цветущей сиренью, то свежей выпечкой, то духами, что неслись вслед цоканью каблучков и кокетливым улыбкам по-летнему одетых девушек. Иногда стучали молотки: заколачивали витрины еврейских лавок. Еврейский вопрос вот-вот должен был решиться «окончательно».

Накануне Национального Дня Труда[61] улицы опутали разноцветные треугольники гирлянд. Было ностальгически жаль, что в прошлом остался довоенный размах празднеств. Я помнил, когда по случаю дня рождения фюрера устраивались четырехчасовые парады с оцеплениями. Закидывать ногу в прусском шаге на солнцепеке не так весело, как шелестеть флажком по ту сторону оцепления. Но все равно, я с удовольствием бы вернул то время. Отмотал пять-шесть лет назад.

Или неделю вперед, к выходным. Утром посидеть где-нибудь за городом на берегу, а вечером — в кафе, тоже с видом на воду. Растянуть один-другой бокал вайцена[62]. Ни о чем и ни о ком не думать...

Особенно о скотах, вроде Мозера или Шторха.

Командировка в Нюрнберг, дежурство, пакости по мелочи, вроде плаката под ноги... Что дальше? Слежка? В тире предложат на выбор вальтер или ТТ? Ночью разбудят вопросами на русском? Болваны. Мозер, так точно! Есть же люди, с годами не выветриваются.

Совсем рядом раздался велосипедный звонок и знакомый свист.

— Э, очки купи!

Хельмут засмеялся и, спешившись, протянул руку. Выглядел он возбужденно-веселым, глаза блестели. От портсигара отвернулся: бросил.

— Ты потому румяный такой? — хлопнул я его по и без того красной щеке. Почему-то только левой.

— Это? Да... отлежал. Ха-ха!.. Ты-то куда пропал? Не видно, не слышно. Как ни позвоню, отсутствуешь. В церкви хоть будешь в воскресенье?

— Да, разумеется.

— Отлично. Там и поболтаем. Ладно, поскакал я. Надо конвертов купить, пока почта не закрылась. Летят что-то, не наберешься.

— Попробуй писать меньше бесполезностей. Помогает.

Хельмут