Унтерменш - Саша Сарагоса

счастливые охотничьи сапоги Георга. Испортил антикварное кресло из библиотеки. Он же ел больше нас всех! А запах? Боже... Овчарка, это которая волосатая? Еще и сука! Значит, течки... Боже, боже, что же это будет?

Я любовался Асти, сопевшей у меня на руках в намерении сгрызть с кителя пуговицу. Имя возникло спонтанно, после того как она едва не вылакала весь бокал шампанского.

—...Нет, еще один конец света я не вынесу! — мать была настроена решительно, как никогда. — Собака в доме не останется. Это мое последнее слово! Мы не для того с отцом тратились на новый паркет и мебель!.. Ты меня слышишь?!

С подробными распоряжениями я отдал девочку подошедшей Эльзе. Послав пару воздушных поцелуев ушастой головке, выглядывающей из-за плеча горничной, ответил матери:

— Я тоже не для того воевал, чтобы жить под боком с большевистской сукой. Или ее течки для тебя не особо обременительны? Так что, если собакам в доме не место, передай кузине, пусть резвится сегодня. Завтра ее тоже здесь не будет. Вот мое последнее слово.

3

Мюнхенский филиал Лас-Вентас[26] тянул шеи в предвкушении. Под испанский гитарный бой сразу трое тореро дразнились малиновыми мулетами[27]. Разъяренный бык, шаркая туфлей, ревел и грозил рогами. Правда, оленьими.

— Какое шутовство не придет в голову после бокала вермута... Коррида — это же экстаз. Завораживающий бой. Поэзия песка и крови. Там убийцы быков не машут в вечерних платьях шелковыми простынями. Там настоящие мужчины. Бесстрашные, породистые, жестокие.

— И с комплектом запасных я…

Вроде секунду назад рядом топтался с блокнотом Кристиан и сокрушался, что работа над монографией Гёльдерлина[28] идет из рук вон плохо. Теперь на его месте стреляла глазками пухленькая блондинка.

— …я-я-явно фройляйн преувеличивает отвагу испанцев. Рисковать в нелепом петушином костюме и убивать в угоду толпе — сомнительное занятие для мужчины.

— Кажется, я задела честь немецкого мундира? Простите, Леонхард, это вышло случайно. Да, еще примите искренние восхищения. Уютный дом, легкая атмосфера, много забавностей. Гадалка — настоящая находка, бриллиант! Представляете, сегодня мне суждено встретить будущего мужа и отца моих детей. Ха-ха-ха!.. Клянусь, давно я так не смеялась! В полночь обещали еще спиритический сеанс. Пойдете?

Я припомнил странное оживление перед библиотекой. Как ни странно, но и среди мужчин нашлось немало мистиков и авантюристов.

— Сходите обязательно. Как же ее?.. Мадам Паулин вроде. Она раскладывает таро, гадает по руке. В точности ярмарочная гадалка! Знаете, таких сажают в шатер на сельских ярмарках, и они вглядываются в хрустальный шар. Забава суеверной деревенщины, — трещала блондинка с явным берлинским произношением. — А одна девушка вышла в слезах, да. Бедняжка выглядела ужасно расстроенной. Это за десять-то рейхсмарок!

В запале азарта бык едва не опрокинул чашу с пуншем. Улыбка собеседницы стала еще надменнее:

— Полюбуйтесь, почтенный господин скачет, как мальчишка, прячется за столами и юбками.

— Быть может, ему просто весело?

— Весело? А если, представим, что этот бык… из абвера[29], например?

— Герр Хольц-Баумерт из абвера? Хм… Впрочем, охотно верю. Бык из абвера. Тореро из гестапо[30]. Сельская ведьма Паулин — новобранец Аненербе[31].

Блондинка игриво замахнулась ладошкой:

— Какой вы... Я же серьезно!

— Именно. Фройляйн слишком серьёзна к невинным играм. Абвер, гестапо, прачечная. Все они люди, а людям, как известно, веселье не чуждо.

Тореро визжали, когда бык хватал их за талию и ниже. Если при этом терял рога, то спотыкался и комично чертыхался на радость захмелевшей, с набитыми животами публике.

— Леонхард, признайтесь, мне кажется, или вы не узнаёте меня? — блондинка все еще стояла рядом.

— Конечно узнал, — отвечал я. — Только сомневаюсь между Марией Магдалиной, Лукрецией Борджиа и кайзером Вильгельмом. Кофе с мороженым или пирожные, не желаете? Подают десерт.

Даже не взглянув на дальний стол, блондинка полностью повернулась ко мне. Глаза блестели, на щеках появились ямочки:

— Спасибо, но нет. Кофе на ночь вредно, а пирожные я уже оценила. Грецкие орехи надо прокаливать на сковороде, тогда они не будут горчить. И все же, Леонхард. Неужели совсем нет догадок? Присмотритесь повнимательнее. Только без шуток.

Я присмотрелся. Круглолицее дитя с румянцем во всю щеку, крохотным напомаженным ртом и злыми кошачьим зубками. Не девушка, а трафарет для открыток ко Дню Матери.

— Без шуток? — я тоже перешел на полушепот. — Хм... Дайте подумать. Если учесть осведомленность в деревенских развлечениях и тайнах кухонного ремесла, восторг от рядового вечера... Переглядывания с тем господином в летах... Хольц-Баумертом... Сложив всё вместе, полагаю... — Я поманил — она послушно подставила надушенное ушко: — Полагаю, фройляйн — очередная провинциальная стерва на охоте за куском жирного баварского пирога.

Берлинка отшатнулась, раздула ноздри, как кобра капюшон, и... рассмеялась:

— Нет, какой вы все-таки... Провинциалка?.. Я? Ха-ха-ха!.. Хорошо. Раз так, давайте познакомимся заново. Ильзе, — подала она руку и сразу же отдернула ее: — Не Элизабет! Потому что Ильзе — самостоятельное древнегерманское имя. Извините, но почему-то всем приходится разжевывать элементарные вещи. Как будто никто не бывал в Гарце[32], не видел развалин Ильзенштейна[33], в речке не плескался и сказку про принцессу Ильзе впервые слышит. Ах, Леонхард… Вы точно безумец. Нет, вы матадор, коварный убийца быко... — и тут же вскрикнула, не договорив.

Не притяни я за руку, «бык» снёс бы её.

Кому все свистели и аплодировали — неясно. Учитывая длину рогов и скорость, бросок мог кончиться печально.

— Кажется, царственный Генрих[34] только что спас мою жизнь?.. — тихо спросила Ильзе.

Опасность миновала, а "принцесса Гарца" все еще держалась за меня.

В мыслях о всякой ерунде щелкал крышкой зажигалки. Так дошёл до уборной — хотелось перекурить вдали от поднадоевшего шума. Толкнул дверь и замер с неприкуренной сигаретой.

Сливной бачок шумел.

Облокотившись на умывальник, Хольц-Баумерт тяжело дышал. Морщился, сплевывал. Вероятно, недавно рвало.

— Простите… — Я вынул сигарету. — Всё в порядке?

Он поднял налитые кровью глаза. Я кивнул. Хотел уйти, но получил отмашку вернуться:

— Стой… На два слова, пока одни… Уф…

Он приложил ко лбу мокрое полотенце. Прошелся взад-вперед по уборной. Выглядел паршиво. Хотя и до дурачеств с рогами я отметил, как сдал за три года Хольц-Баумерт. Расплылся. Лицо стало одутловатым, серо-землистым. От прежнего облика остались лишь вдавленный шрам через лысину, прямоугольник усиков и острый взгляд.

— Досье получил. Ознакомился, — сипло начал он. — Значит, Клаус Леонхард Шефферлинг. Рейхсдойче. В тридцать первом вступил в НСДАП, в ноябре тридцать восьмого — в СС. Участник Польской и Французской кампаний. Воевал на советско-германском фронте. В июле сорок первого