Унтерменш - Саша Сарагоса

выводов и тем более решений. Выслушай меня, умоляю! Пожалуйста. Признаю, устроить шпионский цирк — это было недостойно с моей стороны, низко. Инфантильно. Глупо, если хочешь. Но Хосси всегда учил: заперты сто дверей, ищи сто первую. И ты с ним соглашался! Да, я не послушал тебя, хотя должен был. Но как отказать в просьбе женщине, тем более самой Харц?

На один мой шаг вперед пришлось два шага Кристиана назад.

—...Клянусь, ничего из услышанного не будет использовано. Все, что тут обсуждалось, никуда не годится. Правда! Сундуки с нечистотами, сравнительный анализ танковой брони или стрелкового оружия, траншеи, трупы... Это прелюбопытно, но... То есть это ужасно, безусловно. Но напрочь лишено эстетического начала. Мне же нужны "цветы зла". Красота безобразного. Помнишь, у Бодлера лирический герой видит разлагающуюся лошадь и говорит прекрасной возлюбленной: "Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая..."[41]

—...стукач в силках, что ж сделать с ним? — срифмовал Хельмут.

— Ясно что. — Я отошёл к столу. Вернулся с заведённой за спину рукой.

Щёлкнул затвор.

Кристиан жался к двери. Открыть ее не удавалось, и он улыбался:

— Леонхард, оставь, это же смешно... Шарлотта не обрадуется оказаться вдовой. Она говорит, ей не идёт чёрный цвет... Хватит. Не надо... Зачем ты пугаешь меня? Я же знаю, ты никогда не выстрелишь...

— Ничего личного, Кики. Германия превыше всего. Закрой глаза. А лучше повернись.

Кристиан зажмурился, лоб заблестел.

— Да в другую сторону… — покачал головой Хельмут.

Кристиан быстро юркнул за дверь. Тогда я навёл зажигалку на «предателя» и защёлкал крышкой. Звук и правда был схож с затвором.

Схватившись за сердце, "убитый" скосил глаза, свесил язык.

Девятый выстрел "согласно Ляйбнеру" должен был наверняка справиться и со свидетелем. Но Фриц невозмутимо жевал виноград. Сплевывал косточки в руку:

— Пасквиль сожги лучше, весельчак. Уверен, что трепетная лань не подружка гестапо?

— Как в себе. Он славный парень.

...Листки морщились, чернели. В пепел превращались трудночитаемые записи с пометками, зарисовки лиц, жестов, петлиц и погон.

— Шибер[42], господа офицеры? — Хельмут стасовал колоду. Карты пружинкой перелетели из руки в руку и обратно. — Харди, что за ерунду он нес, твой приятель? Харц, что-то знакомое...

— Знакомое? Не пугай. Так вот, начинающая писательница Барбара Харц, по мнению Кристиана, находится в шаге от миллионных контрактов и фотовспышек на виллах Côte d'Azur[43]. И вот фройляйн Харц зачесалось написать книжку с героически-возвышенным посылом, и чтоб герой непременно должен был пролить кровь на востоке… Я был уверен, что он от меня отстал. И вот пожалуйста!

Друзья засмеялись:

— Так а что? Помог бы, может, с гонорара бы что поимел.

— Мне консультировать для дамской истории? Любовь, ревность, терзания, блуждания под окнами... Не-е-ет, без меня. Не в моих принципах потакать амбициям какой-то бляди, которая, вместо того чтобы заняться делом, самоудовлетворяется с печатной машинкой.

Фриц скривился:

— Что в том плохого? Не знаю, посыл у этой Харц высокий… Шефферлинг, тебя послушать — прям сам никогда не влюблялся, не ревновал, камушки в окна не бросал по ночам. Не трепи, а?

Я призадумался.

— Ну было, конечно. И под окнами бродил, и цветы дарил, клялся, что люблю навечно. Так жарко клялся, ну так клялся... — под общий смех я недвусмысленно хлопал ладонью по кулаку. — Но!.. Но чтобы ревновать — никогда.

Сослуживцы переглянулись:

— Прямо никогда?

— Слово офицера. Нет, я что, похож на идиота?

— Скорее павлина.

— …или индюка!

Я швырнул в ухмыляющиеся рожи фисташковой скорлупой.

— Ну давайте, умники, объясните мне, если дама пустоголовая дура, почему я должен мучиться? Это у самок заложено выбрать самый крепкий хер и удержаться на нем любой ценой, чтобы заделать как можно больше потомства от достойного. Вот они и ревнуют. Наш же инстинкт — оплодотворить как можно больше самок. У нас нет природной привязанности к одной. Это привитое понятие.

Фриц был явно настроен скептически:

— То есть тебе, дарвинист, все равно, кто был с девушкой до, кто после?

— А когда ты хочешь облегчиться и заходишь в общественную уборную, много терзаешься, кто пользовал этот унитаз до тебя? — отвечал я. — Просто соблюдаешь элементарную осторожность, чтобы не подцепить чего, или не вляпаться. Весь фокус. Так что, господа, если мужчина и должен кому хранить верность, только своей стране. И только… Хессе, ты долго собираешься карты проветривать? Раздавай.

Хельмут заметал карты.

— А кузина в курсе этой теории? Алис, правильно? Кто она, чем занимается? Ставлю сотню, ты хорошо ее узнал.

— Достаточно, чтобы посоветовать не пускать слюни, обер-лейтенант Хессе. Кстати! Штриттматтер в самом деле получил полковника. Да, отличился в Африке. Присылал недавно газетную вырезку, как его по плечу похлопал сам "Лис пустыни"[44]. Не врал, шельма…

...Фриц выдыхал дым, улыбаясь плывшим под абажур кольцам. Запел тихо:

— Ветка вереска на родине моей. Имя ей — Эрика...

— Пчёлки вьются день-деньской над ней, ведь она — Эрика...

— нестройно загудел Хельмут:

— На окне моём цветёт цветок, с именем Эрика...

Он небросок вовсе, невысок. Только он — Эрика.

…Сапоги и ладони стучали в ритм. Стол гремел прыгающими пепельницами, рюмками и монетами.

Втроем рвали глотки:

Девушка живёт на родине моей,

Имя ей — Эрика!

Думы все мои о ней, о ней:

Ведь она — Эрика!

Счастье в жизни я уже нашёл:

То волос её чудесный шёлк.

И душа моя тепла-светла:

В ней всегда...[45]

5

Я вернулся к гостям. Толпа поредела, но оставшиеся — самые стойкие, пьяные и горластые — создавали шума в разы больше. Они смеялись, перекрикивались через весь зал, прикуривали от оплывших свечей. Ненавязчивые беседы давно сменились пошлыми анекдотами вперемешку с житейскими историями. Кто-то обжимался в затемненных углах — после полуночи в зале приглушили свет.

Ближе к роялю было спокойнее. Из распахнутого настежь окна приятно тянуло ночной свежестью. Покачивались парочки. Правда, Алекс больше рисовался, чем шевелил пальцами. Как рисовался весь вечер, болтая о проигрышах в казино, нью-йоркской автовыставке, покупке вестфальского жеребца. Что ни говори, а судьба нередко наделяла благосостоянием тех, кто его не заслуживал и не умел распоряжаться.

— И ты здесь? — подсел я к Алис и убрал из-под рук подставку с конфетами.

— Чтобы чисто говорить, мне нужно больше общаться. Так сказала фрау Шефферлинг.

— А где сама