Унтерменш - Саша Сарагоса

предпочел мотаться с высунутым языком по закоулкам, отлавливая уголовную шваль вместо того, чтобы продолжить офицерскую династию. Объяснял так: «Разница в том, что, если фельдфебелю прикажут прострелить себе голову, он прострелит. А полицейский задумается, а нужна ли ему дырявая голова». Так что не удивлюсь, если крысиную возню с "проверкой" отец задумал, чтобы доказать на практике, как многому еще предстоит мне научиться. Но план провалился, когда я решил вопреки сценарию проверить не подозреваемых, а «жертву».

К слову, о жертвах.

Никогда не понимал слабость Хессе к заумным эмансипированным дамам. Не находил их удобными. Много разговоров, капризов, театра, нелепого вызова мужчинам. Другое дело очаровательные глупышки.

Алеся… Наверное, впервые это сочетание букв не вызвало внутренней брезгливости… Она не была похожа ни на тех, ни на других. Спала с ночником и ножницами, но не раздумывая бросилась одна ночью на кладбище. Во имя чего? Доказать свою правду? Доказать ее мне? Тогда зачем без тени кокетства пожимала плечами, прикрывалась «случайностью», «спонтанностью». На ее месте даже мужчина бравировал бы проделанной работой ума. Вряд ли пыл тщеславия сбили успокоительное и коньяк.

А еще унтерменшен спасла мне жизнь. Забавный поворот судьбы, если учесть, что меня хотела убить немка, а на кладбище я шел в том числе, чтобы избавиться от Алеси…

Не знаю, что ею двигало, какие порывы, но те минуты, даже секунды опасности в склепе меня здорово встряхнули. Я испытал что-то вроде азарта, возбуждения. Бой военных барабанов в ушах, висках, за сросшимися ребрами. То, чего так недоставало в бумажной рутине и буднях, похожих друг на друга, как спички в коробке. Я почувствовал себя живым. Впервые с момента возвращения.

ГЛАВА IV

1

В начале июня отцу неожиданно выдалась поездка в Берлин. Связана она была с печальными обстоятельствами.

Двадцать седьмого мая сорок второго года радиосводки и газеты заполнили тревожные новости из Праги. Днем было совершено покушение на Райнхарда Гейдриха[75].

При взрыве, я знал по себе, ранения нелегкие, но последние сводки обнадеживали. И вот четвертого июня прозвучало следующее:

«Обергруппенфюрер и генерал полиции, шеф Тайной государственной полиции и Главного управления имперской безопасности, заместитель рейхспротектора Богемии и Моравии Райнхард Гейдрих скончался сегодня от полученных ран…»[76]

Эта новость меня глубоко огорчила. Я уважал Гейдриха и в грязные слухи о еврейских корнях обергруппенфюрера не верил. Достойные и талантливые люди часто становятся жертвами злых языков. А Гейдрих был именно таким. Не достигнув сорока, сделать блестящую карьеру от моряка до руководящих должностей мог только выдающийся человек. Выходец из благородной артистической семьи, отличный скрипач, чемпион Германии по фехтованию, примерный семьянин. "Холодный интеллектуал", рассматривающий "компромиссы — как неспособность принять решение". Да, порой жесткие, жестокие, но во имя Рейха. Я слышал, что Гейдрих однажды отказался принять на службу претендента, который интересовался исключительно материальной стороной будущей должности. Что это, если не пример истинного арийца?

После выходки чешских патриотов мы с отцом много беседовали. Я недоумевал, чем они были недовольны?

С того момента, как Богемия стала частью Германского Рейха, в стране не остановил работу ни один завод. Введенная карточная система позволила жителям получать продовольствие. В сравнении с немцами не столь разнообразное, но, после того как чехи массово стали заявлять о "германизации", их почти приравняли к нам. При этом, если не считать редкие командировки на заводы Рейха с оплатой и даже надбавками за тяжелую работу, они оставались вдали от того же Берлина, где периодически происходили авианалеты. Так что жаловаться чехам было не на что. Разве на положение "завоеванных". Но что плохого в покровительстве Великого и сильного Рейха, дающего спокойную жизнь и кров? Да и подобная гордость не вязалась с национальным чешским приспособленчеством, проституцией во взглядах, угодой сильному. Впрочем, подлые укусы никто не сбрасывал со счетов.

И все же я был уверен — "благодарность", которую получил в лице Гейдриха Германский Рейх, нашептали чехам со стороны. Отец подозрения подтвердил: взрывчатка оказалась британская. А именно в Лондоне отсиживалось изгнанное чешское правительство.

Седьмого июня во двор Пражского Града шли десятки тысяч немцев и чехов.

После двухдневного прощания гроб с покойным погрузили в спецпоезд, следующий в Берлин. Траурную церемонию и сопутствующие действа наметили на утро девятого.

К тому времени отец с матерью, выехав в ночь, с единственной получасовой остановкой в Нюрнберге, должны были прибыть на Лертский вокзал.

Отказаться от поездки отец не мог хотя бы потому, что обязывала должность. Не взять супругу также — в Берлине у матери жила тетушка и бесчисленные подруги юности. Я после "дела Адельберга" получил перевод в другой отдел и, заваленный работой по горло, никак не мог вырваться из Мюнхена.

Как и "кузина".

Алеся, вопреки обычной покладистости (именно так, в том не сомневались ни мать, ни отец), наотрез отказалась ехать к дальней родственнице в Баварию и настояла остаться в городе. Поэтому накануне отъезда отец взял с меня слово, что я не только не трону их "красного ангелка", но и пригляжу за ней те три дня, на которые мы оставались в доме одни. В награду пообещал свой "мерседес".

* * *

Во вторник на улице стояло безветренное пекло, в кабинете — духота. Как сострил кто-то в курительной комнате: китель липнет к рубашке, рубашка — к майке, а майка не прилипает ни к чему, потому что со спины течет.

Давила суета, рабочая напряженность. Как назло, напомнило о себе ранение. Я всерьез подумывал отлучиться домой за морфином, благо ежедневник во второй половине дня не так пестрел чернильными галками.

Около часа мне удалось вырваться на обеденный перерыв. Боли, правда, к тому моменту отступили, но сменить рубашку стоило.

Еще у ограды я услышал фортепианные звуки. Они летели из распахнутого французского окна гостиной. Играть могла только унтерменшен. Но какого черта в будний день?

…Настольный вентилятор гонял по рояльной крышке конфетные обертки.

Алеся сидела за инструментом почти голая. Волосы небрежно скреплены спицей на азиатский манер. Черное кимоно держалось на локтях, и китайские драконы прикрывали разве поясницу и сгибы рук. Подперев коленом подбородок, она что-то увлеченно наигрывала, потом записывала. Снова смотрела на клавиши, покусывала карандаш, постукивала им по приоткрытым губам...

Дьявол. Что отрицать, еще при первой встрече "кузина" меня заинтересовала. Складная, хорошенькая, пусть и со странностями. Что-то в ней было.

Тем не менее я без особых сложностей выстроил в отношении унтерменшен глухую стену с табличкой: "Табу" и колючей