Ретрит - Елена Владимировна Добрынина

Только что Мари поведала подруге удивительную историю о том, как оказалась у запертой двери босиком, как её вызволял новый знакомый и как оказался с ней в одной, подумать только, постели. Виденье в зеркале девушка намерено не упомянула, выдав Наталье ту же версию, что и Дмитрию изначально. Но в отличие от Арсеньева, гримершу причина испуга Маши волновала мало. Ее гораздо больше заботило, что Мари ведёт себя как институтка Смольного, вместо того, чтобы воспользоваться моментом и насладиться некоторыми жизненными приятностями. Тем более, если сама судьба их устраивает.

— Да пойми ты, Наташа, ну неприлично это — прыгать в кровать в первый же вечер. Я же его почти не знаю. — Пыталась обосновать свою позицию Мари.

— Ну вот, ты Германа знала, а толку? — Совершенно резонно заметила гримерша. — Рога наставлял он тебе ювелирно. Весь театр шептался. Я сколько раз говорила, а ты, наивная душа, все верила, что он только тебя любит, а не твою квартиру в центре.

Сердце заныло. Предательство некогда любимого напомнило о себе тупой болью за грудиной. Но это обязательно пройдет.

— Ну не могу я так, не могу.

— Так он позвонил тебе после? — Вернула Натали разговор в нужное ей русло. — По идее, должен. Надеюсь, он не маньяк какой-нибудь.

Какая она все-таки невозможная, решила Мари, но доложилась:

— Обещал, но пока не звонил.

Девушка вдруг подумала о том, что ничто не мешает Дмитрию исчезнуть. Может, он тоже, как Натали посчитает её глупой и жеманной, которая просто ломается, изображает из себя что-то? Почему-то не хотелось в это верить. Дмитрий казался вовсе не таким. Думать о нём подобным образом даже оскорбительно как-то. Нет, он совершенно точно человек другого склада. Размышляя об этом, Мари вдруг твердо почувствовала уверенность, словно на подсознании где-то хранилась эта информация. И он обязательно позвонит и напишет. Обязательно.

— Романтичная ты моя дурочка, — вздохнула на той стороне «трубки» Наталья, только подтверждая тем самым наивность подруги. — Тяжело таким как ты — не от мира сего — открытым и простым. Вас акулы, вроде Геры, пережуют и выплюнут в миг. Кстати, — вспомнила неожиданно подруга, — я ж тебе не рассказала главную новость. Голубки-то наши повздорили. И двух дней не прошло, как вы расстались, а они уже не поделили корону.

Где-то там, в Москве Наталья прыснула со смеху. Она недолюбливала Кора за высокомерие и местами даже чванливость и теперь откровенно веселилась. Дальше она поведала Мари о том, что, как только та умчалась на Сапсане в сторону Северной Пальмиры, Гера и Полин переругались. И немудрено, одно дело, когда в паре есть звезда и партнер восхищается ею, боготворит, другое же, когда каждый тянет одеяло на себя.

Новость эта Мари не зацепила. С удивлением девушка отметила, что ей ни холодно, ни жарко от рассказа подруги. Может, это потому, что все мысли ее были заняты лишь странными событиями, лекциями для общества и нереальным Дмитрием Васильевичем, слишком галантным, слишком джентльменом для современного мира. При самой обыкновенной, правда, надо признать, приятной внешности, что-то было в нем не отсюда.

Договорив с Натальей и дав слово подумать над своим слишком скромным поведением, Мари положила трубку. Оставалось позвонить Юлианне Борисовне. Собравшись с духом, дочь набрала номер и нажала на кнопку «вызов», готовясь услышать в свой адрес шквал претензий и обид. Как ни откладывай, но нужно позвонить, тем более, что прошло уж более суток, а Мари все оттягивала разговор, обходясь лишь короткими сообщениями.

— Снизошла! — Вместо приветствия выплюнула маман, прерывая длинные гудки ответом.

— Здравствуй, мама! — Мари невидящим взглядом уставилась перед собой. И не замечала ни холодной, подернутой предзакатной дымкой глади воды, ни гранитного парапета, разделяющего ее и реку, ни последних лучей, уходящего за горизонт осеннего солнышка.

Сейчас она была не здесь, а на Гиляровского, в старом доходном доме и почти вживую видела перед собой оскорбленное выражение материнского лица. Как же сложно с ней было! Мари не помнила ни одного раза, когда бы ее просто похвалили или сказали теплое слово. Она давно не обижалась на мать. Просто не понимала, чем заслужила такое отношение? Но, так как ответ получить было невозможно, со временем перестала даже ждать любви и ласки. Ну, вот так бывает, оправдывала она Юлианну Борисовну. Мама родилась в суровое время, жизнь ее была нелегка, нет в ней места для мягкости. Хотя, брата же мать любила. Мало того, считала его идеалом и баловала нещадно. Но Лев умчался заграницу, презрев родные пенаты. Звонил редко, вызывая в сердце маман бурю восторга, счастья и слез. После редких звонков брата мать долго плакала и грустила, попутно раздражаясь на нее, словно слив негативных чувств на дочь приносил ей облегчение. Пребывание же рядом с родительницей Мари считалось делом естественным и неоспоримым и не заслуживало ни благодарности, ни похвалы.

— Чем это ты была так сильно занята, что даже позвонить матери два дня не могла? — Предъявила матушка.

— Работала, мам. Я хотела сказать, что со мной все в порядке. Поселили меня на Васильевском, вот иду на квартиру.

— Небось и такси не оплачивают, раз пешком шляешься. Простынешь, привезешь заразу в дом.

— Ну, какое такси, мам⁈ — Терпение Мари было на исходе. Даже у нее, столь долготерпивой, оно было конечно.

— Не ори на мать! — Возмутилась Юлианна Борисовна.

— Я не орала, мама.

— Как же! — Не унималась матушка.

— Я позвоню завтра, пока. — Распрощалась Мари спешно и положила трубку. Вот и весь разговор.

Но даже выдохнула, как будто. Отчего-то тряслись руки.

Может, она и правда, виновата, что бросила мать одну? Родительница не здорова, характер скверный, все-таки повышать голос не стоило. Со дна души поднялось знакомое чувство вины. Ну, нет! Вдруг, практически впервые, оборвала привычный мысленный поток девушка. Хватит! Разве виновата она, что у Юлианны Борисовны отвратительное настроение? Обожаемый Герман съехал к любовнице. Лев не звонил, почитай, два месяца, лишь изредка писал сообщения в мессенджеры, но маме этого было недостаточно. В итоге нерастраченная любовь к сыну трансформировалась в раздражение к ней. Но причем тут Мари? Она итак делает все возможное, чтобы облегчить и скрасить матери жизнь. Нет, она не должна так расстраиваться, убеждала себя девушка. В конце концов, она в Питере по работе. И мама, резонно отметила, могла хотя бы поинтересоваться, как у дочери дела.

Мари вдохнула глубоко, пытаясь успокоиться, стараясь унять нервную дрожь в пальцах. По темной воде, в которой отражалось