Дочь его врага - Виктория Богачева

Но Эшворт казался абсолютно равнодушным.

— Никакой проверки не будет, — сказал он. — Пока я ректор этой академии, ни один генерал-советник не будет диктовать мне, кого отчислять, а кого миловать. Хельмут это знает. Мы играем в эту игру не первый год.

— Так вы знакомы? — почему-то удивилась я.

— Конечно, — Эшворт вновь фыркнул и посмотрел на меня, словно я спросила что-то глупое. — Мы оба состоим в Высшем Совете.

... вместе с моим отцом, — внезапно поняла я.

— И Хельмуту будет непросто найти в нём поддержку, — добавил ректор, скрестив руки на груди. — Совет сейчас не тот, каким был десять лет назад. Половина членов едва разговаривают друг с другом, а вторая половина ждёт повода вцепиться в глотку первой. У Крейца есть союзники, но у его союзников есть собственные враги, которые с удовольствием утопят любое его начинание просто из принципа.

Эшворт посмотрел на меня долгим, выразительным взглядом. Я же, осознав, что слушала его внимательно, даже заинтересовано, поспешила отвернуться. Отец мало рассказывал мне о своих делах и почти никогда не говорил о Высшем Совете. Не так часто мы виделись, чтобы вести долгие беседы, особенно когда я училась в женской академии и домой возвращалась лишь на каникулы.

— Значит, проверки можно не опасаться? — откашлявшись, спросила я, избегая смотреть на Эшворта.

— Да. Её не будет.

Повисла пауза. Эшворт вернулся к бумагам, а я замерла у стола и думала, что лучшего момента не представится. Сегодня он был спокоен, даже почти разговорчив — для него, во всяком случае, — и если не спросить сейчас, потом мы снова повздорим, разозлимся друг на друга, и я вновь отложу бессмысленный разговор.

— А что дальше? — сказала я.

Эшворт поднял голову.

— О чём ты?

— Со мной. Я не могу оставаться здесь вечно. Рано или поздно кто-нибудь выяснит, что Бастиан Фальк — подделка. Гронер уже присматривается. Адъютанты не дураки. Чем дольше я здесь нахожусь, тем выше риск, — я запнулась, потом договорила. — И для тебя тоже.

Эшворт откинулся в кресле и задумчиво посмотрел на меня. Как будто взвешивал, стоит ли отвечать.

— Я работаю над этим, — сказал он наконец.

— Над чем именно?

— Над новыми документами для тебя. Чтобы ты могла покинуть страну и устроиться за границей под новым именем.

Я моргнула. Покинуть страну... Он говорил об этом так буднично… Мне стало не по себе, но Эшворту об этом говорить я не стала. Вместо этого спросила:

— И давно ты над ними работаешь?

— С первого дня, — ответил он. — Но это не та вещь, которую можно сделать быстро. Документы должны быть безупречны. Имперская стража проверяет бумаги на границе с помощью магии, обычная подделка не пройдёт. Нужен мастер, которому я могу доверять и который возьмётся за работу, зная, что рискует головой.

— И такой мастер есть?

Эшворт усмехнулся.

— Пожалуй, не буду отвечать на этот вопрос.

— Можешь хотя бы сказать, сколько потребуется времени?

— Несколько недель. Может, больше.

Несколько недель.

Значит, я застряла здесь как минимум на месяц. С амулетом, который конфликтовал с любой посторонней магией, с адъютантами, которые меня ненавидели, с Гронером, который присматривался, и с целой академией, набитой курсантами, каждый из которых мог заметить что-нибудь не то.

— Хорошо, — сказала я, потому что больше ничего не оставалось.

Эшворт кивнул и вновь потянулся к бумагам, но остановился.

— Сегодня вечером обязательные занятия по физической подготовке. Для всех, включая адъютантов. Я не могу тебя освободить, это вызовет вопросы.

В районе живота завязался неприятный, тугой узел.

— Физическая подготовка, — повторила я. — Это бег? Или...

— Бег, силовые упражнения, спарринги, — перечислил Эшворт. — Но на спарринги тебя не выставят. Я прослежу.

— А если кто-то вызовет сам?

— Не вызовет, — сказал он таким тоном, что я ему поверила.

Вечером, когда солнце опустилось за стену академии и воздух посвежел, внутренний двор заполнился курсантами. Форма для занятий отличалась от повседневной: облегчённые кители без нашивок, свободные штаны, мягкие сапоги на тонкой подошве.

Я переоделась в своей комнате, затянула ремень потуже и посмотрела в зеркало. Бастиан Фальк в тренировочной форме выглядел ещё худее, чем в обычной. Узкие плечи, тонкие запястья. Среди курсантов, каждый из которых занимался боевой подготовкой пять лет, я буду смотреть чужеродно.

Впрочем, плевать. С косыми взглядами я уже свыклась за последнее время.

Утешало одно: бегать я умела. В женской академии это считалось частью физического воспитания, и я всегда приходила одной из первой на длинных дистанциях. И не потому, что бегала лучше всех. Просто была невероятно упрямой.

Во дворе уже разминались курсанты. Некоторые отрабатывали удары, и я старалась не смотреть на то, как легко и привычно двигались их тела. Большинство сняли кители и тренировочные рубашки и разминались с голым торсом.

Видимо, здесь это было в порядке вещей. Двор, залитый вечерним солнцем, пестрел обнажённой кожей и мышцами.

Я почувствовала, как загорелись щёки, и поспешно уставилась в каменные плиты под ногами. В женской академии мы тоже занимались физической подготовкой, но там никому и в голову не приходило раздеваться перед всеми.

Другой мир. Совершенно другой мир, в который меня забросили без предупреждения.

Адъютанты стояли отдельно. Первый и Второй разминались рядом, и в том, как они это делали, было что-то показное. Оба были сложены как бойцы: широкие спины, тугие мышцы на руках и животе, ни капли лишнего жира. Первый потянулся, заложив руки за голову, и его рёбра обрисовались под кожей. Второй разминал шею, перекатывая голову из стороны в сторону, и мышцы на его плечах вздувались при каждом движении.

Я отвела взгляд и взмолилась всем богам, чтобы это занятие поскорее закончилось. Снимать китель я, разумеется, не собиралась. Амулет менял лицо и рост, но под рубашкой я оставалась собой, и ни один амулет в мире не мог это скрыть.

С первым ударом колокола появился Эшворт, а вместе с ним и другие преподаватели. Из всех в лицо и по имени я знала только Гронера, чьё присутствие на занятии обещало превратить его в по-настоящему незабываемое время.

Видеть ректора в тренировочной форме было непривычно. Я как-то привыкла к застёгнутому до последней пуговицы кителю, в котором он почти сливался с академией: такой же строгий и монолитный.

Без кителя всё было иначе. Облегчённая рубашка не скрывала ни ширины плеч, ни того, как двигались под тканью мышцы, когда он закатывал рукава, обнажая жилистые, сильные предплечья с парой старых шрамов, которые белели на загорелой коже.

И двигался Эшворт так, что становилось понятно: когда-то, до ректорства, он