После развода. Верну любовь - Лита Летинская

* * *

Я устала страдать, устала болеть этой любовью, как же хочу, чтобы все это прошло, хочу все забыть и не помнить! Закрываю лицо руками. Щеки мокрые, соль даже приятная на вкус. Слезы облегчения и страха смешались в один горько-сладкий коктейль. Он говорит — все решит. А я так хочу верить. Но как поверить, когда за спиной годы пустоты и осуждающих взглядов?

С кухни доносится приглушенный гул голосов. Они сидят, обсуждают все тихо, доносится только невнятный бубнеж. Ясину включили мультики и доверили пульт, не отнять теперь у него эту игрушку, намеренно или нет он то и дело прибавляет звук, задорные “колобки” все время рассуждают о жизни, в детском ее варианте, понятной для маленьких зрителей. А я хочу послушать, о чем разговаривают взрослые, нутром чувствую — обо мне речь и о сынишке. Сердце замирает, потом начинает частить, предчувствуя приговор или спасение.

Не выдерживаю, поднимаюсь с места, сын в безопасности и поглощен живыми картинками на экране.

Я на минуточку отойду, загляну на кухню невзначай. За водичкой, например.

Ох, как мандражно. Ноги ватные, в животе предательски холодеет. Каждый шаг по скрипучему ламинату отдается гулким эхом в висках.

Слышу последнюю фразу, низкий, спокойный голос Алана, решающий нашу судьбу с врачебной бесстрастностью:

— Давайте переезжайте в город, здесь вам легче будет…

Под ногами скрипит старый ламинат, Алан замолкает, оборачивается, смотрит на меня привычным холодным взглядом, такой можно назвать безразличным, он всегда так на меня смотрел, равнодушно. Но сейчас в этой холодности — странная надежда. Он не враг. Он никогда им и не был. Он — стена, которую мы с Русланом не смогли обойти, и которая теперь, рушась, предлагает нам выход.

— Так легче будет, вдали от всей этой катавасии в селе. Я вам квартиру снял парой этажей выше, если что, поддержу, чем смогу, на первых парах. Работу найдешь, малого в садик устроим… ему уже привыкать нужно, со сверстниками общаться, в школе трудно будет одинокому волчонку.

Он говорит это так просто, будто предлагает сходить в магазин. А не перевернуть всю жизнь. Переезд. Город. Чужие стены вместо родных, хоть и опостылевших, близких. Его предложение — это спасательный круг, брошенный тонущему. Но почему-то от него мурашки бегут по коже. Страшно. Страшно менять одну клетку на другую, даже более просторную.

Я стою в дверном проеме, чувствуя на себе тяжелые взгляды обоих. Один — мое прошлое, которое меня отпускает. Другой — мое будущее, которое еще нужно заслужить. И я не знаю, за что ухватиться.

В городе, вдали от сплетен, от осуждающих взглядов свекрови и золовки. В квартире, где все будет моим, где не будет призраков несчастливого замужества. Для Ясина. Для его будущего.

На Руслана поднять взгляд и вовсе страшно. После ночи этой, мне кажется, ничего нельзя скрыть. Не скрывает она своим темным пологом постыдную правду, как сдалась я на милость завоевателю.

Сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть из груди и прильнуть к тому, кто заставляет его биться так бешено.

Алан мужем моим никогда не был, а должна ли я испытывать стыд, что стою рядом с таким чужим, но таким родным в моей груди, что сердце стонет?

Стыд жжет щеки, но не может пересилить жгучую нежность, что разливалась по жилам от каждого его прикосновения. Словно ночь эта стерла не память, а какую-то невидимую преграду между нами, и теперь его руки на моей коже — это единственное место, где мне не больно и чувствовать.

Он притягивает к себе по свойски, одеревеневшие ноги не слушаются. Припадаю к его горячей груди, он высокий, даже сидя его макушка доходит мне до подбородка, пряди цвета смолы, блестят на свету, хочется прикоснуться, провести пальцами по короткому ежику. Но руки не слушаются, словно отнявшись от страха и неловкости ситуации. На глазах у моего мужа, его брата, обнимает меня, не стесняясь. Жгучий стыд затопляет невыносимостью.

Его руки крепкие и шершавые, держат меня так уверенно, словно больше никуда не отпустят. А я… я устала страдать, устала болеть этой любовью, как же хочу, чтобы все плохое прошло, хочу все забыть и не помнить!

Не помнить плохое и стать счастливой.

Его объятия такие крепкие, такие непререкаемые. Я тону в них, как в теплой воде, и мне хочется никогда не выныривать. Но надо возвращаться в реальность, где есть сын, который может войти в любую секунду, и муж, который перестал быть мужем и стал просто Аланом, странным и молчаливым союзником.

Я мягко упираюсь ладонями в грудь Руслана. Он не сразу понимает, держит еще мгновение, не желая отпускать. Только после моего тихого вздоха его руки ослабевают, и я делаю шаг назад, на холодный кафель кухни, в суровый свет нового дня. Воздух снова разделяет нас, и я чувствую себя обнаженной и беззащитной.

— Садись, Мадина, — говорит Алан своим ровным, бесстрастным голосом, указывая на свободный стул. — Обсудим детали.

Я послушно опускаюсь на стул, руки сложены на коленях, чтобы не видно было, как они дрожат. Руслан откидывается на спинку своего, его взгляд пылает на мне, жаркий и собственнический. Он уже все решил. Для него вопросов нет.

— Квартира съемная, но хорошая, — продолжает Алан, будто составляет план операции. — Район тихий, садик в двух шагах. В понедельник могу отвезти, показать. Документы на развод я подал, через месяц все будет официально.

Каждое его слово — это кирпичик в стене, которая должна оградить нас от старой жизни. Но мне от этой стены тесно и страшно. Город… Чужие люди, узкие улицы вместо горных просторов. Я никогда не жила одна. Сначала в доме отца, потом в доме мужа. А теперь? С Русланом? Он — ураган, а я — хрупкое деревце, которое он может с корнем вырвать и унести с собой, а может и сломать.

— А… работа? — с трудом выдавливаю я, глядя на стол. — Что я могу делать? Я только школу закончила…

— Зачем тебе работа? Занимайся сыном, домом. Зарабатывать буду я, — отрезает Рус.

Так значит. Вздыхаю с облегчением, не представляю где найти место для безрукой меня, я только домашнюю работу знаю, как чистоту поддержать, и что вкусненького на обед приготовить.

Он говорит так, будто это просто. А мне кажется, что это пропасть. Но я молчу. Протестовать бесполезно. Эти двое, такие разные — один холодный и расчетливый, другой горячий и стремительный — сейчас говорят в