После развода. Верну любовь - Лита Летинская

Слушаю их и не верю. Не верю, что вот оно — счастье, которым грезила так долго украдкой, может быть таким стремительным и неотвратимым. Оно наступает на меня, как лавина, не спрашивая, готова ли я. А вдруг это снова мираж? Вдруг свекровь узнает, примчится, заберет Ясина? Вдруг Руслан, остыв, поймет, что я — обуза, разведенка с ребенком? В моей жизни всегда идет что то не так. Всегда.

— Ясин… как он? — спрашиваю я, чтобы перевести дух. — Он такой домашний, к новому месту привыкать будет тяжело.

— Привыкнет, — снова парирует Руслан. — Пацан. Ему общение со сверстниками важнее стен. А в детском саду ребятня, площадка.

Он говорит с такой гордостью, с таким безусловным отцовским чувством, что у меня сжимается сердце. Да, ради сына. Все это ради него. Чтобы он не рос в атмосфере лжи и притворства. Чтобы у него был отец, который смотрит на него с обожанием, а не с холодной вежливостью.

Алан встает, чтобы налить чаю. Его движения точные, экономные. Он дает нам шанс. Последний, странный подарок от человека, который был моей тюрьмой и стал моим освободителем.

— Хорошо, — тихо говорю я, сама не веря своему голосу. — Поедем.

Руслан тут же протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Его пальцы шершавые, сильные. Они не спрашивают разрешения. Они просто заявляют право.

И я сижу между двумя братьями, один из которых отдает мне жизнь, а другой — забирает ее себе. А сердце ноет от страха и от дикой, запретной надежды. Кажется, я сейчас расплачусь, но слез нет. Только тихая, леденящая дрожь где-то глубоко внутри. Будто ждешь удара, который вот-вот обрушится на голову, уничтожая это хрупкое, едва родившееся завтра.

Глава 18. Рус

Алан выходит, прикрывая за собой дверь кухни, и сразу воцаряется другая атмосфера. Минуту назад Мадина была натянута как струна, полная невысказанного протеста.

Теперь она стоит передо мной, сладкая и манящая, принадлежит только мне.

Я не отпускаю ее талию, сидя на стуле, а только притягиваю ближе, утыкаюсь лицом в мягкость ее живота. Сквозь тонкую ткань платья исходит ее тепло, а запах… Запах ее кожи, смешанный с цветочной отдушкой шампуня, сводит с ума. Это сугубо женский, пьянящий аромат, и он настолько сладок, что руки сводит в порыве затянуть ее на колени, теперь она моя. Только моя, этой ночью я убедился в этом.

Она не та девочка с косичками, что бегала от меня по улицам после школы. Она стала женщиной. В изгибе талии, в мягкости, в которую я утопаю, в тихой силе, с которой она вынесла все эти годы. И я хочу ее именно такую — всю, без остатка. Не как воспоминание о прошлом, а как женщину, чье тело и душу мне предстоит заново открыть.

— Я виноват, — вырывается из меня хрип приглушенный ее платьем.

Виноват перед ней, перед годами, что забрали у нас. Виноват, что не забрал ее тогда, чего бы мне это ни стоило.

Она нервно вздыхает поверх моей головы, ее пальцы медленно зарываются в волосы, осторожно ведут по короткому ежику. Тихо кайфую от столь интимной ласки, хочется мурчать, как сытому, довольному жизнью коту. И кажется из меня вырывается парочка тии стонов, заглушенных ее телом.

— Да, ты виноват, — соглашается она, в голосе не слышно упрека, только усталая правда.

На душе становится теплее от того тихого признания моей старой вины. Я поднимаю голову, смотрю на нее снизу вверх. Губы сами расходятся в улыбке.

— Я рад.

— Чему?

Хмурит черные бровки на красивом лице.

— Ты согласна со мной. — крепче обнимаю ее, чувствуя, как под ладонями прогибается стан. — Давай начнем с согласия в нашей семье. С самого простого. Да, ты виноват. Да, я виновата. И мы оба это признали. А все остальное… все остальное мы вместе разрулим.

Она качает головой, но в уголках губ затаивается ответная улыбка. Смущенная, нерешительная, но самая прекрасная на свете. Я снова притягиваю ее к себе, закрываю глаза и просто дышу ею. В этом запахе, в этом тепле — мой новый дом. И я его ни на что не променяю.

Сижу, не в силах разжать тиски своих рук, чувство покоя, разливается по жилам вместо адреналина. Лежу головой на ее животе, а сам представляю, как под щекой тихо шевелится маленькая новая жизнь.

Закрываю глаза, и картина сама встает перед глазами, яркая, как явь.

Не эта чужая квартира с пахнущими чужими жизнями стенами. А свой дом. Не знаю еще где, но свой. С большими окнами, чтобы солнце било прямо в гостиную, как она любит. И с верандой, где мы будем вечерами пить чай и смотреть, как она возится в саду. Ее руки в земле, а на губах — вот эта краткая, только что пойманная мной улыбка.

И двое-трое детей. Не только Ясин, наш первенец, наш воин, уже бегающий по участку с самодельным луком, и куча этих карапузов. Девочка с ее глазами, гроза моя, на руках требующая “папа, кинь выше!”. Еще один пацан, упрямый, как я, цепляющийся за мою ногу, пока я пытаюсь дрова колоть. Шум, гам, топот маленьких ног по деревянному полу.

— Представляю, — говорю я, и голос мой звучит приглушенно, прямо в ее живот, — как ты меня будишь по утрам. Не утренний подъем в казарме, а ты.

Она перестает перебирать мои волосы, пытается оттолкнуть.

Не понимаю, откуда столь разительные перемены?

Прокручиваю в голове последние слова.

И тут только до меня доходит, что сморозил. Надо же было ляпнуть.

— И как же? — холодеет ее тон, руки повисают вдоль тела и я уже скучаю по их ласке.

— Подойдешь сзади, обнимешь, шепнешь что-то ласковое на ухо. А я притворюсь, что сплю, чтобы подольше продлить это мгновение.

Она тихо сдувается, чувствую, как отдается внутри нее вибрацией такая горечь. И я пытаюсь загладить этот момент, говорю все что намечтал, хочу разделить с ней это придуманное счастье.

— А потом, — продолжаю я, утопая в этой грезе, — будет запах кофе и твоих блинчиков. А на кухне уже будет орда голодных детишек, как птенчики ждать нового блинчика, чтобы тут же сцапать, и Ясин, важный, как старший, будет пытаться их усадить. А я буду смотреть на тебя, твой милый румянец и вспоминать нашу ночь, понимая, что и ты вспоминаешь, взглянув на меня.

Я знаю, это звучит как сладкая сказка. После окопов и казармы — непозволительная роскошь. Но черт возьми,