После развода. Верну любовь - Лита Летинская

— Я построю для тебя дом, — говорю я уже серьезно, поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза. Вкладываю в свой взгляд всю свою решимость. Все обещания. — Наш дом. С тобой. С нашими детьми. Не сразу, но построю.

Она смотрит на меня без сомнений. В глазах светится та же самая вера, что горит во мне. Она просто наклоняется и целует меня в лоб. Легко, как перышко. А по мне будто ток протекает по всем конечностям.

Этого достаточно. С этого всего и начнется наш дом. С ее согласия. С ее поцелуя. А остальное… остальное мы сделаем вместе.

* * *

То чувство парящего счастья, острое и пьянящее, которое словил после этих выходных, пульсирует где-то под ребрами, заставляя кровь разгоняться быстрее. Несу его в себе, как заряженный гранатомет, — и рвануть оно может в любой миг. Рука сама тянется к телефону, чтобы услышать ее голос, убедиться, что это не сон.

Отец останавливает в дверях, еще до порога. Взгляд тяжелый, испытующий. Несколько дней я не появлялся дома и не предупреждал, где пропадаю. Он, как старый волк, все понимает, чует неладное, беззаботным видом его не обманешь. Улыбка слетает при одном взгляде на него.

— Посиди со стариком.

Иду за ним склонив голову, нутром чую головомойку. Вот вырос уже, но чувствую себя мальчишкой, до ночи шатающегося на улице.

Он садится на диван, сцепляя ладони в замок, я напротив в узкое кресло.

— Сын, я уже старый… — начинает он, и голос его, всегда такой твердый, сейчас с непривычной усталостью.

— Да что ты говоришь, отец? — отмахиваюсь, пытаясь сохранить легкий тон, но внутри все сжимается. Знаю, что будет дальше.

— Помолчи, когда старшие говорят! — отрезает он, и я автоматически вытягиваюсь в струнку, как в детстве. — Так вот, стар я уже. Пожалей мою седую бороду, не позорь меня, не смеши людей своим… — поджимает губы, — не дожидайся моей смерти. Приведи мне свою избранницу. Ты уже взрослый, младшие братья и сестры подрастают, ты должен примером служить, — и смотрит так многозначительно, хочешь — не хочешь, проникнешься.

Он смотрит куда-то поверх моего плеча, на улицу, где суетятся воробьи.

— Видишь, как ласточки по весне трудятся, гнезда свои вьют, чтобы птенцов вывести… Семья, дети — это труд. Труд, который каждый разумный человек должен пройти в своей жизни. Вырастить достойное потомство, чтобы стыдно за своих детей не было.

Время пришло. Чувствую это всем нутром — ровной, уверенной тяжестью, будто перед штурмом. Промедление равно поражению. Сейчас или никогда.

Внутри все сжимается в тугую пружину. Момент истины настал, отступать больше некуда.

— Отец, совсем скоро я приведу домой невесту. — трудно произнести перед отцом продолжение фразы. Всю жизнь я преклонялся перед его возрастом, авторитетом, мудростью, и здесь пасую. — Прошу, прими ее, как мою жену. Как самую дорогую невестку.

Отец медленно переводит на меня взгляд, так похожие на мои глаза сужаются.

— Кто она? Сватов к кому отправлять?

— Я сам все сделаю.

— Сам? — его густые брови сходятся в одну сплошную седую полосу. — Не девица?

Тишина повисает тяжелым свинцом. Он все видит насквозь. Все понимает. В его глазах — не гнев, а тяжелое предчувствие.

В тишине гулко тикают настенные часы. Вот оно. Пропасть. Шагнуть — и вынырнуть, все изменится навсегда после моего признания.

— Не девица? — повторяет он, и в этом вопросе — вся горечь возможного ответа.

— Нет, — выдыхаю я, не отводя взгляда. Пусть видит, что я не шучу и не отступаю. — У нее есть сын.

Лицо отца каменеет. Вижу, как заостряются черты его лица.

— И этот ребенок… — его голос тих и опасен. — Он твой?

Вопрос, который бередит больше всего, натягивая нервы, единственный, на который могу ответить с чистой совестью.

— Мой, отец. Мой сын. Твой внук.

Он опускает голову, словно придавлен тяжестью. Я знаю, о чем он думает и это неприятной тяжестью ложиться на душу.

— Как… Почему я ничего не знал? Почему молчал? Где ты все это время его прятал. Почему твой сын рос без отца и деда?!

— Я сам узнал недавно. Это долгая история, отец. И вина в ней только моя. Но я намерен все исправить. Я заберу их. Она будет моей женой. А Ясин — моим законным сыном.

— Ясин? — ошарашенно переспрашивает. — Правильно ли я понимаю?

Согласно киваю, смысла не вижу скрывать, будет лучше подготовить заранее, рассказать всю правду.

— Ты понимаешь, что говоришь?! — голос его впервые за много лет срывается на крик. — Что люди скажут? Что скажет ее семья? Ты думал о своем брате?!

— Я все обдумал, — отвечаю я, и голос мой, наконец, обретает сталь. Ту самую, что закалялась в боях. — И я не спрашиваю твоего разрешения, отец. Я прошу твоего благословения. Прошу принять мою жену и моего сына. Ради твоих же будущих внуков. Ради нашей семьи.

Мы сидим друг напротив друга.

Стена между нами почти осязаема. Но я не опущу глаз. Слишком многое поставлено на кон. Слишком долго я шел к этому.

В его взгляде бушует буря из чувств — гнев, неверие, и где-то глубоко, на самом дне, я надеюсь искра раскаяния.

Он качает головой, молча, почти физически ощущаю его осуждение.

— Я не знаю, как это произошло и знать не хочу, но этот позор не должен выплыть.

Глава 19. Мадина

Возвращаюсь в дом Алана с ощущением, что я украла что-то огромное и прекрасное, и теперь прячу это сокровище в самом потайном кармашке души. Воздух здесь, в этих стенах, кажется густым и спертым после той городской квартиры, где пахло свободой и Русланом.

Прошло несколько дней и все вернулась на круги своя. Я в доме у мужа, а Руслан у себя. Как не хотелось остаться с ним, но сначала нужно утрясти формальности. Чертовы бумажки, которые значат в этой жизни больше истинной любви.

Я только-только пришла из магазина, еще даже сумку не успела поставить, как из гостиной слышу взволнованный голос Алана. Редкость, чтобы он повысил голос, тем более на мать.

Подхожу к проему, замираю, как вор, наблюдаю картину. Свекровь сидит, растерянно почесывая руку, а Алан стоит над ней, весь из себя собранный и резкий, будто на дежурстве.

— Мама, что с тобой? Что с рукой? — спрашивает он, а в голосе — сталь.

— Да не знаю, сынок… Чешется, — бормочет она, избегая его взгляда. — Да, клеща с себя сняла, постоянно чешется.

— Когда это случилось? — он сводит брови.

— Вчера. Кажется…

— Вчера? Мама!