После развода. Спаси нас - Оксана Алексаева

Слава хватает меня за плечо:

— Что ты с ней сделал?! Ты же врач, ты обязан был… — Отойди! — отвечаю резко, почти рычу.

Он замолкает, отступает к стене.

— Я делаю всё возможное, чтобы спасти её! — глухо прорывается из меня, и эти слова звучат как приговор самому себе.

В палату влетает реаниматолог и акушер-гинеколог. Я коротко докладываю:

— Беременность 30 недель, дилатационная кардиомиопатия, декомпенсация, давление падает, сознание спутано.

Реаниматолог кивает и бросает медсёстрам:

— Подготовить операционную! Экстренное кесарево, иначе не доживёт.

Всё происходит стремительно. Славу прогоняют из палаты и просят ожидать в коридоре, он сопротивлялся конечно, кричал на меня, обвинял во всех грехах, но едва ему пригрозили охраной, тут же угомонил свой пыл.

Я остаюсь рядом, пока Элю катят к двери. Сжимаю её холодную руку.

— Я с тобой, слышишь? Держись, — почти шепчу. Умоляю. Эля открывает глаза едва заметно, губы дрожат.

— Ребёнок… Спаси его…

— Мы его спасём. Обещаю, — отвечаю, хотя горло сжимается так, что не могу дышать.

Влетаем в операционную. Свет режет глаза, от звука металла по коже бегут мурашки, хотя этот звук для меня вполне привычен. А сейчас режет по нервам.

Я помогаю подключить аппараты, держу руку на пульсе, обмениваюсь короткими взглядами с хирургами.

Марина Сергеевна, опытный врач-гинеколог, с серьезным видом всматривается в монитор.

— Давление нестабильно. Сердце на грани. Если не прервём беременность… Потеряем её.

— Делайте всё, что нужно, — заключаю я, подавляя дрожь. Женщина кивает, делает знак операционной медсестре.

Я отхожу чуть назад, но контролирую монитор, каждый скачок линии.

Команды сливаются в единый поток: — Адреналин!

— Пульс упал!

— Готовим инкубатор! Минуты тянутся как часы.

И вдруг… Короткий крик. Слабый, но живой. Младенец. Ребёнок. Мой сын…

Младенца уносят в соседнюю комнату, чтобы его приняли неонатологи.

Я возвращаю взгляд к Эле, её сердце словно идёт по лезвию бритвы.

Держусь за край стола, едва не теряя самообладание: — Давай, Эля… Держись…

Если бы это был другой пациент, я был бы спокоен, как скала. Но сейчас спокойствие дается мне непосильным трудом.

Я уже однажды потерял её и едва не сошел с ума от горя и не хочу пройти через это снова.

Писк аппарата выравнивается: один, два удара. Пульс восстанавливается.

Весь медперсонал выдыхает почти одновременно.

Я провожу ладонью по лицу, цепляя влажные волосы Эли.

— Ты справилась… Моя умница. Я в тебя верил, — шепчу одними губами.

Хирурги заканчивают, в операционной становится чуть тише. Едва выхожу в коридор, передо мной появляется Слава, бледный и растерянный.

— Она… Жива? — спрашивает.

— Да, — отвечаю, опираясь о стену. — Пока да. И ребёнок тоже. Он прикрывает лицо ладонью и что-то шепчет, кажется, молитву. Я поворачиваюсь обратно, смотрю на Элю сквозь стекло. Она под наркозом, дышит ровно, сердце бьётся стабильно. Облегчение смешивается с болью.

Я не имею права на чувства здесь. Но всё равно чувствую. Я потерял её… И всё же спас.

Глава 20

Матвей

Только теперь до меня начинает доходить.

До этого момента я словно находился внутри купола. Знаете, такого прозрачного, плотного, где нет ни звуков, ни запахов, ничего. Там, внутри, я просто действовал.

Делал всё, чему учили, всё, что когда-либо доводилось делать. Руки сами находили движения, губы сами отдавали команды. В голове было пусто. И никакого «я» как будто не существовало.

И вот теперь этот купол рушится.

Мир возвращает звуки, в нос ударяет знакомый больничный запах, во рту привкус металла, кажется, я искусал весь рот до крови.

Стою у стены и впервые за всё время позволяю себе почувствовать.

Меня начинает трясти. Легко, но так, что пальцы заметно дрожат. Холод проступает под кожу, хотя в коридоре жарко.

Чувствую, как сердце колотится, будто тормозило всё это время, а теперь вдруг неожиданно решило наверстать ритм. Только сейчас до меня доходит осознание: то, что случилось, могло закончиться иначе.

Если бы я промедлил хотя бы пару минут…

Если бы не среагировал, не созвал медперсонал, если бы было чуть хуже — я мог потерять их. Обоих. Эля. Моя Эля…

Повторяю мысленно это имя и будто снова вижу её бледное лицо, застывшие ресницы, губы, едва шевелящиеся под маской.

Моя Эля, которой я не имею права больше называть своей, но всё равно не могу иначе.

Она часть меня, которую я до сих пор не сумел отпустить. И не отпущу, наверное, никогда.

Прохожу коридор до конца и облокачиваюсь на подоконник. Сквозь стекло виден вечерний больничный двор: мелкий снег, серые тени.

Казалось бы, обычный день в больнице. Обычная операция. Но внутри всё другое.

Эта паника, эта тягучая боль где-то под рёбрами не из-за профессионального страха, не из-за ответственности.

Из-за неё. Из-за того, что сегодня моя любовь могла исчезнуть навсегда.

Закрываю глаза, провожу ладонью по лицу. Проваливаюсь в усталость.

Только бы всё обошлось, только бы они с малышом были живы и здоровы… Мне больше ничего не нужно, правда. Что угодно отдал бы, если бы кто-то смог гарантировать мне это, да хоть собственную жизнь.

Любая жертва была бы легче, чем это ожидание и неизвестность будущего.

Через какое-то время решаю пойти туда, где лежит новорождённый, мой маленький малыш.

Пока иду по неонатальному коридору, ловлю себя на мысли: шаги как будто чужие, ноги ватные. Я не чувствую ни пола под ногами, ни времени. Только сердцем тянет туда. Туда, где мой сын.

Инкубаторы стоят в ряд, свет мягкий, голубоватый. Здесь тихо, слышно только мягкое шипение воздуха.

Подхожу ближе, малыш лежит внутри прозрачной капсулы, крошечный, весь окутанный проводками. Маленькие пальчики едва заметно шевелятся.

Кожа розовая, нежная, на виске едва заметный пушок. Дышит ровно, животик поднимается.

Мне кажется, я сейчас расплачусь, сердце разрывается от нежности.

Стою, не моргаю, а в голове только одно: живой. Он живой, и это главное. Протягиваю руку, не дотрагиваюсь, просто кладу ладонь на стекло.

— Держись, малыш, — шепчу. — Всё будет хорошо… Голос срывается.

Чувствую, как по щеке катится тёплая капля: глупая и неуместная, но не могу её остановить.

Слеза падает, стекает вниз по стеклу. И в этот момент во мне что-то переворачивается.

Это чувство не похоже на радость, это смесь благодарности, облегчения и боли, что пронзает до дна.

Медсестра тихо подходит сзади, замечая моё состояние, но делая вид, что ничего не поняла.

— Состояние стабильное, — заключает она. — Дыхание в пределах нормы, пульс ровный. Пока малыш слаб, но идёт на поправку. Главное