Отец подруги. Мой кавказский препод - Майя Новак

Я хочу хорошо выглядеть, когда он придет на семинары. Их у нас сегодня два. Хочу, чтобы он смотрел на меня, захлебывался слюной, а потом я скажу Кабиру, что ему больше здесь ничего не светит.

Я после оплачу свои несбывшиеся надежды и ложь, в которую он заставил меня поверить. Потом, когда увижу его бесстыжие лживые глаза. Вернусь домой и буду выть в подушку, есть мороженое и смотреть сопливые фильмы. Обычно так делают девочки, да? Главное дождаться, когда пройдет это дурацкое состояние внутреннего онемения.

Последние два семинара — уголовное право.

Меня потряхивает. Я чувствую, как щеки то вспыхивают, то от них резко отливает кровь.

Я смогу. Я выдержу это. Посмотрю в его глаза и взглядом дам понять, что Кабир-чертов-Селимович больше никогда не дотронется до меня. Ни разу. А я… я не посмотрю на него так, как смотрела. Теперь только как на преподавателя. Только как на чужого мужчину. На отца подруги, который…

Женат, черт побери!

Ох, надо просто пережить это.

Втягиваю в себя воздух и замираю, когда слышу звонок на пару.

Сжимаю под партой похолодевшие руки и пялюсь на деревянную поверхность.

— Вик, с тобой все нормально? — спрашивает Илья, с которым мы ездили на заседание. Вернулись только вчера, а ощущение такое, будто это было в прошлой жизни.

— Да, я… Просто не выспалась. Долго… читала.

— Слушай, я уже продумал структуру реферата по этой поездке. Как думаешь, может, нам стоит попросить Кабира Селимовича сделать один на двоих? Мне кажется тупостью то, что мы будем писать два на одну и ту же тему.

— Он специально это сделал, — произношу хрипло.

Мозг еле шевелится. Я пытаюсь оставаться в этой реальности, но в голове то и дело всплывает: “Он женат”.

— В смысле? Зачем? — удивляется Илья.

Надо посмотреть на одногруппника. Невежливо общаться с человеком и пялиться в сторону.

Судорожно втягиваю в себя воздух, на мгновение прикрываю глаза и, подняв голову, смотрю на Илью. Стараюсь выглядеть максимально уверенной и спокойной.

— Мы должны представить две точки зрения на один и тот же процесс, — произношу на удивление твердым взглядом. Кажется, даже мысли немного проясняются. — Если мы сделаем один, то не покажем процесс со всех сторон. А так мы представим свои мысли на этот счет, потом Кабир… — Сглатываю, потому что произносить его имя как будто физически больно. — Селимович… покажет отрывки записи процесса и выскажет свое мнение. Так у остальных студентов будет полная картинка, как будто они сами побывали на этих двух заседаниях.

Я замолкаю и тяжело дышу, как будто пробежала марафон.

— Ну да, — кивает Илья. — Интересный подход.

— Мгм, — только соглашаюсь я, больше не желая ничего говорить. Этот короткий монолог и так высосал из меня если не все соки, то большую часть.

Мало того, что я больше не хочу называть его имени… Пусть будет “Тот-кого-нельзя-называть” или “Препод-без-имени”. Как угодно. Так вот мало того, что я не хочу произносить его имя, я бы вообще предпочла забыть о его существовании. Готова даже перестать общаться с Мадиной. По крайней мере, на время, пока внутренний узел не отпустит, и я перестану ощущать боль всякий раз, когда думаю о нем.

Дверь в аудиторию открывается, и я зажмуриваюсь, втягивая воздух через нос.

Я смогу. Я смогу. Смогу, черт подери!

— Добрый день, — раздается женский голос, и я резко распахиваю глаза, впиваясь взглядом в полноватую молодую женщину с толстой косой на плече. — Меня зовут Мария Алексеевна, и я ваш преподаватель по уголовному праву.

Глава 19

У меня, как и у половины аудитории, отвисает челюсть. Правда, вряд ли у остальных так же колотится сердце, как мое собственное.

— А Кабир Селимович уже не будет преподавать?

Как же я благодарна Карине с первой парты, что задала этот вопрос!

Хотя ответ на него и так уже знаю. Кабир-гребаный-Селимович пришел, возбудил всех — и я не не только о сексуальном аспекте возбуждения, а о нервной системе в общем, — получил, что хотел, и слился. Наверняка его больше ни одна студентка не заинтересовала, поэтому он просто вернулся к своей секретарше и затаился в ожидании следующей жертвы.

— Почему же? — вдруг выдает Мария Алексеевна, и я резко дергаю головой, впиваясь взглядом в миловидное лицо. — Будет. Просто некоторые занятия он вынужден пропускать из-за командировок. Его прошлая поездка была короткой, поэтому вы даже не заметили отсутствия преподавателя. В этот раз его не будет около недели, поэтому будете заниматься со мной.

— Лекции тоже вы вести будете? — спрашивает справа парень, имени которого я не помню.

— Да, и лекции тоже, — улыбается Мария Алексеевна. — Не переживайте, мы подружимся.

Она кладет на стол ноутбук, который держала в руках, и теперь я вижу, что она не полная, а беременная.

Семинар начинается, а я не могу понять, что испытываю по поводу отсутствия отца подруги. С одной стороны, облегченно выдыхаю. У меня будет немного больше времени, чтобы пережить его предательство и вранье, а, значит, при нашей встрече я буду уже собрана и холодна.

А с другой стороны… Мне бы хотелось посмотреть на него сегодня.

Знает ли он, что Мадина открыла мне его “маленький секрет”?

Может, поэтому он сливается? Типа дает мне время пережить бурю, чтобы потом появиться в универе во всем своем долбаном великолепии и сделать вид, что ничего не произошло?

Я прямо слышу в голове его голос с какой-нибудь тупой фразой типа “Не усложняй”. Или, может, он разразится целой речью? Например: “Виктория, я лишь ваш преподаватель. Не придумывайте то, чего нет. Мы хорошо провели время, но на этом все”.

Ох, как же меня разрывает от этих мыслей!

Не знаю, как мне удается досидеть до конца занятий и даже участвовать в активном обсуждении преступлений против свободы, чести и достоинства личности. О, я бы сейчас совершила преступление против чести и достоинства одной личности! Во всеуслышание заявила бы, что Кабир Алиев — поганый лжец, который вводит девушек в заблуждение, а потом просто исчезает, как будто ничего не было.

Хотя, конечно, я бы этого не сделала. Как минимум, потому, что мне стыдно за то, что так тупо повелась на все это.

Проходит не одна, а две недели.

Каждый раз, отправляясь на занятия по уголовке, я схожу с ума. Приходится насильно брать себя в руки, засовывать подальше свои чувства, утихомиривать трепещущее сердце и, задрав