Отец подруги. Мой кавказский препод - Майя Новак

И каждый раз я с небольшой долей разочарования вроде как облегченно выдыхала, когда в аудиторию, чуть ковыляя, входила Мария Алексеевна.

За эти две недели мне несколько раз звонила Мадина. Она подтвердила то, что ее отец уехал на конференцию. Там у него появился клиент, который уже находится в середине судебного процесса, и он проигрывает, поэтому в срочном порядке нанял Кабира Селимовича.

Мне хотелось заткнуть подруге рот. Бросить трубку. Заблокировать ее. Ага, опять. Потому что я, блин, не хочу слушать ничего про ее отца!

А когда она сказала, что он возвращается в пятницу вечером, захотелось еще и улететь на другую планету. Спрятаться от него.

Я знала, что в понедельник он будет на лекции. Чувствовала это. По дрожи, которая пробегала по телу всякий раз, когда я вспоминала о том, что у меня будет уголовное право в этот день.

И по тому, как сейчас сжимаю под партой похолодевшие ладони.

Я думала, что уже успокоилась немного. Что взяла себя в руки. Что не буду переживать и волноваться перед нашей встречей.

Кого я обманываю?

Не буду волноваться?

Да меня всю трясет так, что я не могу никак успокоиться.

Илья еще бубнит что-то про долбаный реферат и то, что в пятницу некоторые наши одногруппники идут в паб, и он приглашает меня пойти с ними. Я не помню, киваю или отрицательно качаю головой. Изо всех сил делаю вид, что перечитываю нужный раздел кодекса, а на деле бездумно блуждаю по строкам толстой книги, глядя на то, как расплываются буквы.

Звонок.

Вдох.

Дверь открывается.

Вдох.

Шаги.

Вдох.

Дверь закрывается.

Вдох.

— Добрый день, — растекается по аудитории горячей лавой и затапливает меня по самую макушку.

Он здесь. Я должна просто поднять взгляд и встретиться с его, сделав вид, что больше ничего не чувствую.

Сглотнув, собираю себя в кучу и поднимаю голову.

Руки дрожат. Кожа покрывается мурашками. Сердце долбит о ребра. Но все это происходит под одеждой и внутри меня. Этого никто не видит.

А снаружи… Мне наконец удается взять себя в руки и посмотреть туда, где Кабир Селимович кладет на стол ноутбук и сразу находит меня глазами. Они на мгновение вспыхивают еле заметным огоньком. Вряд ли кто-то, кроме меня, успевает заметить это. А потом преподаватель хмурится и начинает лекцию.

Сегодня я слушаю вполуха. Не отвечаю на его вопросы, как делаю это обычно. Вся аудитория участвует в обсуждениях, кроме меня и пары человек на галерке, которые, как я уже поняла, пришли сюда просто присутствовать.

Наконец звенит звонок.

— Все свободны, — объявляет препод, и я подскакиваю одна из первых.

Просто пройти мимо.

Три ряда парт.

Вдох.

Еще два.

Вдох.

— Виктория Воронова, задержитесь, пожалуйста, — звучит, как приговор, когда я уже у самой двери.

Дыхание застревает в горле, а сердце пропускает удар.

Прижав к груди кодекс, словно щит, я медленно оборачиваюсь.

Глава 20

Как и в прошлые разы, Кабир Селимович спокойно собирает вещи, попутно отвечая на вопросы студентов. Он тянет время. Хочет, чтобы мы остались одни в аудитории.

Черт! Черт! Черт!

Когда мы останемся наедине, мне будет сложнее противостоять ему и держать лицо.

Я тороплюсь к столу.

— Кабир Селимович, простите, но мне нужно еще забежать в деканат перед следующей парой, — произношу нетвердым голосом. — Вы можете сказать, что хотели, чтобы я могла успеть в дека…

— Ждите, Виктория, — отрезает препод, даже не глядя на меня.

Я закипаю. Меня всю аж передергивает от злости.

Чертов… препод!

Вся моя выдержка, которую я тренировала две недели, летит к чертям.

Еще немного — и я взорвусь. По-настоящему.

Надо держать себя в руках. Держать себя в руках.

Это мой препод. От него зависит сессия, от которой завишу я.

Делаю глубокий судорожный вдох и снова пячусь к двери. Оставляю между нами максимальное расстояние, двигаясь к единственному пути отступления.

Последний студент идет на выход, и я с сожалением смотрю на его грубые ботинки. Как только за ним закрывается дверь, я… открываю ее и встаю в проеме. Так мой препод не сможет ничего мне сказать, что выходило бы за рамки отношений преподаватель-студентка.

— Закройте дверь, Виктория, — строгим голосом произносит Кабир Селимович.

У меня внутри все сжимается. Я с удивлением обнаруживаю, что не только от страха, смущения или злости.

Нет…

Там чертово возбуждение!

Как будто препод сейчас продолжит: “Раздевайтесь, Виктория, и вставайте на четвереньки”.

Ох, мамочки!

Меня оказывает горячей волной.

А потом я вспоминаю слова подруги о том, что Кабир женат, и эта волна сменяется на ледяную.

— Зачем? — спрашиваю, а голос выходит каким-то хриплым.

Кабир поднимает голову от стола, и его бровь вопросительно взлетает вверх.

Сексуальный подонок!

Горячий мерзавец!

Чудовище, от которого трясутся колени.

Сама не понимая, что творю, буквально переползаю к соседней, наглухо закрытой двери, не отрывая спины от деревянного полотна.

Распахнув глаза, смотрю на препода. Он, словно дикий зверь, подбирающийся на мягких лапах к своей добыче. Двигается спокойно, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд острый и обжигающий. И он как будто… злится.

Злится, черт подери?! Тут только я имею право злиться!

— Что это за хрень, Виктория? — спрашивает он негромко, но так, что от его тона хочется втянуть голову в плечи.

Он женат…

Вспомнив это, наоборот, распрямляю плечи и задираю голову.

Кабир все ближе.

Вот я уже чувствую аромат его парфюма, от которого дрожат колени. Потому что этот аромат въелся мне в кожу. Проник в кровеносную систему и теперь бурлит вместе с кровью.

— Не понимаю, о чем вы, Кабир Селимович, — произношу. Хочу твердо, но выходит как-то слишком тихо и, наверное, даже жалко.

Еще пара шагов — и отец подруги уже на расстоянии вытянутой руки. Еще немного — и он уже практически нависает надо мной, сверля недовольным взглядом.

— Что. Это. За. Хрень, Виктрия? — цедит он.

— Я не понимаю, — качаю головой. — Какого ответа вы от меня ждете?

— Ты почему такая рассеянная была на лекции?

Ах, так вот что его интересует? Не то, что я выгляжу, как фурия и в то же время как потрепанная собачонка. А то, что я не была активна на лекции.

— Так вышло, — пожимаю плечами. — Не выспалась. Простите, Кабир Селимович, больше не повторится. Но я все записала и запомнла. На следующем занятии…

— Вика, что-то не так, — вдруг смягчается его голос.

И мне кажется, что сердце сейчас остановится.

Хочется запретить ему