Канцлер-дракон. Её тёмный защитник - Рина Мадьяр

Император всё это время молча слушал. Теперь его янтарные глаза медленно переходят с Дэйнара на меня, затем на Варрада.

— Поэзия и геология, — произносит он наконец. Его голос низок и задумчив. — Два способа описать один и тот же феномен. Один питает дух, другой — прогресс. Любопытно, какой из способов окажется полезнее для интеграции этих упрямых долин, канцлер?

В его словах звучит прямой вызов Дейнару и, кажется, сейчас все наблюдают за этим дерзким противостоянием.

Дэйнар встречает взгляд императора без колебаний.

— Тот, который даст результат с наименьшими затратами, Ваше Величество. Иногда для этого нужна поэзия. Иногда точный расчёт. Я предпочитаю начинать со второго.

— А я, — мягко вступает Варрад, его бархатный голос контрастирует с сухостью Дэйнара, — считаю, что иногда нужно встряхнуть улей, чтобы понять, какие пчёлы самые агрессивные. Поэзию они не понимают.

Между ними снова пробегает та невидимая молния напряжения. Весь стол замер, наблюдая за дуэлью двух самых могущественных вассалов императора.

Император откидывается на спинку кресла, его пальцы смыкаются. 

— Дыхание Спящего Гиганта, — повторяет Рааз-Аштар, и в его голосе звучит лёгкая двойственность. — Надеюсь, гигант и вправду спит. Пробуждать древних духов дело хлопотное и непредсказуемое. На сегодня хватит этих разговоров.

А я только сейчас понимаю, что слишком близко звучит второе имя императора и имя рода Дэйнара. Совпадение ли это? Может ли быть, что на самом деле в этой негласной войне Варрад уже находится на стороне заведомо проигравших?

Остаток ужина проходит в гулком напряжении. Разговоры ведутся ещё тише, ещё осторожнее. Я больше не ловлю на себе взглядов. Я сделала своё дело и вызвала эту стычку, невольно стала её проводником, но теперь меня словно вычеркнули из происходящего.

Когда император поднимается, я почти физически чувствую, как все выдыхают. Меня уводят одной из первых. Проходя мимо императорского кресла, я не смотрю в сторону Дэйнара, чтобы никто ничего лишнего не заподозрил, но ловлю себя на мысли, что мне очень хотелось бы ещё раз увидеть его взгляд, как той ночью, в полубреду, когда этот необычный мужчина лечил меня и делился своей силой.

В коридоре, пока Лидия ведёт меня обратно в башню, я слышу за спиной обрывки фраз, шаги, смешки. И среди них — низкий, ровный голос Дэйнара. Он обсуждает что-то о квотах, касаемо политики и разных делах, но я едва сдерживаю порыва остановиться, оторваться от служанки и найти повод для встречи с ним.

Сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть самообладание. Подобные поспешные поступки могут только навредить его плану.

В своей комнате я срываю шпильки из волос, и тяжёлые пряди медного цвета падают на плечи. Смотрю в зеркало на своё бледное, уставшее лицо в обрамлении этого предательского, яркого цвета. Его вернули мне, чтобы все видели. Чтобы никто не забыл, кто я.

Я была сегодня не человеком, а полем битвы. Ареной, на которой мерялись силой имперские тяжеловесы. И я… я справилась.

Глава 20

Тишина в башне наутро кажется громче обычного. Она гудит в ушах, как отзвук вчерашней битвы за столом. Я лежу, глядя в потолок, и чувствую, как в груди шевелится что-то горячее и беспокойное. Я почти слышу тиканье часов в стенах цитадели, которые беспощадно отсчитывают время, но у меня нет ни малейшего желания подниматься и что-то делать.

Кто я здесь?

Дверь открывается и в проёме возникает Лидия, держа в руках сложенный предмет тёмной ткани. Она молча раскладывает его на столе и я вижу, что это оказывается рабочая роба, похожая на одежду архивариуса или уборщика. Серая, грубая, без единого намёка на покрой.

— Вам надлежит проследовать в Западное архивное крыло, — произносит она ровным и спокойным голосом. — Для выполнения поручения Его Величества.

Я поднимаюсь, и холодный пол обжигает босые ступни. Смотрю на робу, не понимая к чему этот спектакль, если мои волосы всем и так выдадут мой статус.

— Какое поручение?

— Инвентаризация, — она отвечает односложно, помогая мне надеть грубую ткань. Она скрывает все линии тела, запахивает до самого подбородка. — Вам будут предоставлены материалы и инструкции.

Меня ведут в другую часть огромного замка. Западное крыло оказывается гигантским мавзолеем для вещей, которые Империя забрала у покорённых народов. Трофеи, лишённые контекста, превращённые в музейные экспонаты.

Мне указывают на небольшую, заставленную стеллажами комнату. На единственном столе сложены деревянные ящики, без описей. Рядом находится пустая книга для записей, чернила и перо.

— Королевство Анрих. Личные вещи правящей семьи, изъятые из замка после капитуляции, — говорит стражник у двери. — Вам надлежит составить подробную опись. С указанием состояния. Каждый предмет.

Он уходит, Лидия тоже быстро покидает меня. Дверь не запирают, но я чувствую его присутствие за ней. Наблюдателя.

Я подхожу к первому ящику. Руки дрожат. Я вдруг ужасно боюсь того, что увижу. Это кусочки жизни Мистреи. Моей жизни, которая не совсем моя. Что если, как только я коснусь всего этого она вновь вернётся? А я стану лишь мыслями в её голове, которых она возможно не услышит?

Первый предмет: потрёпанная книга детских стихов. Обложка из синего бархата, выцветшего до серого. Я открываю её. На первой странице неумелыми, детскими буквами виднеется старая надпись: «Мистрее, чтобы она меньше боялась темноты. От мамы». В горле встаёт ком. Это прямое попадание в душу. Я захлопываю книгу, кладу её на стол. Заношу в книгу записей: «Книга, бархат, детские стихи. Плохое состояние».

Ящик за ящиком. Платья маленькой девочки, слишком простые для принцессы. Сломанная кукла с фарфоровым лицом. Пучки засохших цветов, превратившиеся в пыль при прикосновении. Письма. Сотни писем от подданных, просьбы, жалобы, поздравления. Император заставил меня хоронить прошлое Мистреи собственными руками.

Записи в книге получаются сухими, бесстрастными. «Платье шёлковое, голубое, порывы по подолу». «Кукла фарфоровая, отсутствует левая рука». Сердце замирает, превращается в холодный камень.

И вот я открываю последний, самый маленький ящик. Он тяжёлый, обит железом. Внутри, на мягком ложе из обветшавшего шёлка, лежит дневник. Кожаный переплёт потрескался, застёжка из серебра в форме спящего дракона потускнела.

Я беру его в руки и с трепетом в сердце открываю его. Почерк старый, элегантный, но торопливый. Страницы исписаны словами, быстрыми набросками. Здесь есть и горы, и деревья, и странные символы, напоминающие те, что были на картах.

«…прабабка говорила, что сила в крови — не метафора. Это договор. Древний, как сами скалы. Мы не правим землёй. Мы — её голос. И когда земле больно, больно и нам…»

Я замираю, впиваясь в строки. Это дневник моей бабушки.