Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

способ найти общий язык со старшими. Оливия — единственная девочка, так что с ней все говорят чуточку мягче и улыбаются чаще.

А Трейс умеет рассмешить людей.

Будет просто чудом, если я проживу еще хотя бы год, и при этом Мейкон или Арми меня не прикончат. Впрочем, кажется, в этом и заключается мой план. Веселись, умри молодым.

Я снова бросаю взгляд на балкон наверху, не отводя глаз от линзы телескопа. Призрак улыбки играет на моих губах, пока я смотрю на него в ответ.

Он смотрит на меня.

Забрав мешок, я медленно иду к тачке. Он что, следит за мной?

Я бросаю мешок внутрь и чуть-чуть поворачиваю голову, поднимая взгляд на него. Какого черта он творит?

Направившись обратно к валяющемуся на траве шлангу, я слежу за ним краем глаза: телескоп поворачивается следом за мной. Наклонившись, я не спеша поднимаю шланг. Может, он возомнил, что это угроза? Может, тренируется перед выстрелом снайпера?

А может, ему просто нравится смотреть.

— Дом — твоя забота, — произносит мужчина.

Я приседаю на корточки, скрываясь из виду под окном, пока наматываю шланг на локоть и плечо.

— А когда я принимаю решение, которое тебе не по душе, со мной обращаются как с собакой, — огрызается женщина.

— К собакам я отношусь хорошо.

Черт. В Бэе за такие слова женщина схватила бы тебя за волосы на затылке.

Миссис Эймс — судя по всему, это она — какое-то время ничего не отвечает.

Затем она спокойно произносит:

— Я не умею читать мысли, Гаррет.

— Тогда забудь про свои долбаные благотворительные фонды, — рявкает он, — и займись переделкой бассейна и патио этой зимой. Как тебе идея? Чтобы оставаться в тренде, ты должна постоянно обновлять интерьер, Эва. Как только дом кого-то из соседей начинает выглядеть как наш, ты снова затеваешь ремонт. Тебе ясно?

Его снисходительная усмешка заставляет меня хотеть вбить его лицом в болотную жижу.

А ведь их бассейн мне нравится.

Где-то хлопнула дверь, затем щелчок закрывающегося ящика. Больше я не медлю ни секунды. Подхватив шланг, я тащу его обратно к тачке, стараясь не попадаться на глаза Арми, который собирает весь садовый инвентарь.

Я бросаю на Каллума Эймса еще один взгляд, но он уже переключил внимание на девушку рядом с ним. Впрочем, его тело по-прежнему повернуто ко мне, словно провожая взглядом.

— Помнишь, что это такое? — раздается позади мужской голос.

Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как отец Каллума, Гаррет Эймс, выходит на бортик бассейна.

Он подбирает с травы футбольный мяч и швыряет его наверх, своему сыну. Он даже не останавливается и не оборачивается, чтобы посмотреть, как Каллум ловит мяч, едва не схлопотав по лицу.

Разговоры в бассейне затихают, и я бросаю украдкой взгляд на Каллума: его губы сжаты в тонкую линию, плечи напряжены. Он с силой стискивает челюсти, отбрасывая мяч назад, словно тот обжег ему руку.

Я не качаю головой и не улыбаюсь, хотя очень хочется. Богатым мальчикам тоже достается дерьма, и я рад, что он понимает: я это знаю. Каждая сука из этих людей уверена, что все вокруг мечтают быть ими, но заработать деньги может любой. Любой может купить себе такую жизнь. Они не гоняют на крутых тачках, не заводят нужных знакомств и не поступают в престижные университеты потому, что им так хочется. Они делают это, потому что у них нет выбора. Это не свобода.

Гаррет Эймс расхаживает по лужайке, болтая по телефону, и я уже собираюсь уходить и забрать отсюда остатки нашего барахла, когда замечаю, как к нему подскакивает его пятнадцатилетняя падчерица.

На ней раздельный купальник, как и у всех остальных девчонок, но с желтыми цветочками, а в волосы вплетена лента в тон, чтобы пряди не падали на лицо. Не знаю почему, но это привлекает мое внимание. Выглядит как-то странно. Словно какой-то фетишистский прикид.

— Папочка? — заискивающе заглядывает она ему в глаза. — Можно нам взять водителя на вечер? Мы хотим съездить за мороженым.

Он поворачивается, прижимая телефон к уху, и улыбается ей.

— Мороженое... — тянет он так, будто не верит ни единому слову, но все равно разрешит ей всё, что она попросит.

В отличие от Каллума, к которому он испытывает совсем другие чувства, уж по какой бы то ни было причине.

Она делает шаг ближе к нему, и я не слышу, о чём именно они говорят, но затем его рука касается ее волос и медленно скользит вниз по ее руке.

Я замираю.

Он не делает ничего откровенно непристойного, но это...

Это чертова ласка. Я что, единственный, кто это видит?

Я оглядываюсь: все в бассейнах погружены в собственный мир, а потом снова перевожу взгляд на Каллума.

Девчонка, стоявшая с ним рядом, куда-то исчезла, и теперь он просто наблюдает, как отец со сводной сестрой о чем-то болтают и улыбаются друг другу.

А затем его взгляд перемещается на меня. Между нами футов двадцать, и теперь я могу отчетливо разглядеть его темно-синие глаза. Его темно-русые волосы уже выгорели на солнце и прядями падают на лоб, все еще влажные после купания, и с такого расстояния он вряд ли может понять, смотрю я ему в лицо, на шею, на руки или на живот. Отличное тело. Интересно, умеет ли он им пользоваться.

Переведя внимание обратно на отца с дочкой, я вижу, как она уходит к подружкам, а он возвращается к телефонному разговору — ничто больше не выдает, что между ними только что было что-то странное. Может, она просто папина дочка?

Я снова смотрю на золотого мальчика, и в голову мне приходит одна идея. Он пялится на меня уже минут десять. Если мы останемся наедине, возможно, он не откажется рассмотреть меня получше.

Я киваю на кадку с пальмой на его балконе:

— Хочешь, я подровняю этот куст перед уходом? — спрашиваю я.

Он удерживает мой взгляд пару секунд.

— Поднимайся, — бросает он.

Войдя через одну из стеклянных дверей патио, я шагаю по длинному коридору, где кругом белый мрамор и позолота. Золоченые зеркала,