Сердце стаи - Мариана Запата

– Я не знаю!

Он рассмеялся так тихо, что я скорее почувствовала это, чем услышала. Большие пальцы выписывали круги на моих бедрах. Его кожа была в мозолях, и мне не должно было нравиться его прикосновение так сильно.

– Ну, ты несколько раз давала мне очень четко понять. Тебе нужно вступить в брак с кем-нибудь, и я чертовски уверен, что не позволю тебе выйти замуж за кого-то другого. – Генри хватило наглости пробормотать это.

Я точно не так представляла себе этот день, тем более этот самый момент. Даже мои уши не знали, что им делать, и в них начало звенеть. Кажется, я даже на секунду потеряла равновесие. Возможно, они были в шоке оттого, чему только что стали свидетелями. Мой лоб вернулся на место между его грудными мышцами.

– Ты… хочешь жениться… на мне? – спросила я его грудь, не доверяя себе настолько, чтобы вести этот разговор с его лицом. – Почему? Почему сейчас?

Мы уже обсуждали, что мне не нужно было никуда торопиться с этим. Что мне следовало дождаться, когда мои три месяца истекут, и потом начинать разбираться с этим вопросом. Он сам рекомендовал мне это. Настойчиво рекомендовал, черт возьми. И три месяца были почти на исходе, но все же еще не закончились.

Что-то теплое и тяжелое опустилось на мой затылок, и я вздрогнула, но на этот раз от его запаха, от того чувства и силы, которые исходили от него. Отчасти я ждала, что он назовет одну или две причины, почему предлагал связать свою жизнь с моей до скончания дней. Потому что считал, что я смелая, верная или… еще что-нибудь хорошее.

Но вместо этого Генри пальцем приподнял мой подбородок и, посмотрев мне прямо в глаза, сказал:

– Почему мне не хотеть этого?

Гордость была единственной причиной, почему мои колени не подогнулись.

Та же рука, которая несколько секунд назад касалась кожи под моим подбородком, скользнула к моему плечу и обхватила его ладонью.

– Это значит «да»?

– Каждый раз, когда я заводила разговор об этом, ты отмахивался от меня, – напомнила я ему, размышляя об американских горках – горках для детей, если говорить честно, – на которых он меня прокатывал. – И сейчас ты просишь меня создать с тобой пару? Я даже… я даже не знаю, кто твои родители! И где они сейчас! Или хоть что-нибудь о твоей семье. Серьезно, каждый из вас так засекречен, что о вас нельзя даже говорить. Ты упоминал, что однажды горевал по кому-то, но я не знаю, кто это был. Я даже не знаю, кто тебя вырастил, или как отец Мэтти и все остальные могли просто… взять и оставить тебя здесь одного разбираться со всем этим.

Чем дольше я находилась здесь, тем чаще подобные мысли время от времени крутились в моей голове. Как все они могли безвозвратно оставить его наедине с этим огромным бременем. Я знала Мэтти вдоль и поперек и в глубине души, без сомнения, понимала, что он не бросил бы Генри просто так. Но мне казалось, что такие разговоры не стоило обсуждать с моим лучшим другом по телефону.

Ни один из моих вопросов и доводов ни капли не сбил Генри с толку.

– Я горевал по своему брату и его жене, когда они скончались. Они оба были намного старше меня. Именно они и вырастили меня. Отец Мэтти был их сыном, и он был мне старшим братом во всех смыслах, но мы всегда знали, что он уедет отсюда. Эта земля не взывала к нему так, как взывала к моему брату и ко мне. Когда я стал старше, он пригласил меня уехать с ним, – мягко объяснил Генри. – Мы называли Мэтти моим кузеном, потому что по возрасту я был к нему ближе, чем к его отцу, и этот статус было проще объяснить.

Не успела я выразить сочувствие, или спросить о них, или подчеркнуть тот факт, что на самом деле он не был кузеном Мэтти, как Генри продолжил:

– Предполагалось, что весь смысл старейшин заключался в том, чтобы они помогали моей семье управлять ранчо. В каждом поколении потомков моего отца было все меньше и меньше детей. До моего рождения у моего брата был всего один ребенок, и отец Мэтти стал единственным сыном. Все было в порядке, когда мой брат заправлял всем с помощью старейшин. Именно они занимались всем, когда я уехал в Нью-Мексико и пошел учиться. Все знали, что я уехал не навсегда.

– Вернувшись, я сам решил взвалить на себя столь многое. Мэтти был сыном своего отца, и я ни за что не стал бы взывать к его чувству вины, чтобы он остался здесь, – признался он. – Мне непросто делегировать задачи и просить помощи. Я сам виноват в том, что все вышло из-под контроля, но до этого самого момента у меня ни разу не было причин пожелать чуть больше времени для себя, – продолжил объяснять Генри.

Я моргнула.

И как будто всего, что вылетело из его рта, было недостаточно, он вывалил на меня еще один секрет:

– Мою мать некогда знали как Фенрир.

Фенрир? Та самая Фенрир? Громадный волк из скандинавских мифов? Пожалуй, не было ничего удивительного, что он не рассказывал о своей семье. Мы могли вернуться к этому вопросу как-нибудь в другой раз.

– Мой отец – самый первый амарок – Великий Волк, как его в итоге стали называть гномы. Вот почему все здесь – моя родня. Все амароки – потомки его потомков, но лишь я от его крови и плоти, – объяснил он, и глазом не моргнув. – Ни он, ни моя мать не живут здесь. Раньше они навещали меня раз в несколько лет – для них время течет иначе.

Мои губы раскрылись в благоговейном трепете.

– Они вместе?

– Нет. Думаю, их отношения – некая договоренность, в которой я не желаю разбираться. Я не первый их ребенок, но с тех пор прошло немало веков. Меня вырастил мой брат, а его вырастил его брат. У всех нас были разные матери.

Только я подумала, что это мои биологические родители спятили…

– Мне говорили, что наш отец породил сыновей и дочерей, чтобы они заботились о земле. В прошлом каждые тридцать – пятьдесят