Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Неужели и правда? Не ради неё…А просто — поел бы вкуснее?

Но стоило Мин И немного остыть — и разум быстро взял верх.

Может ли быть такое совпадение?.. Цзи Боцзай — человек, у которого тысяча способов избежать её общества, если бы хотел. А он… вместо этого поселился прямо напротив. Значит ли это…

…что всё не так уж и просто?

А Синь Юнь — та и вовсе сияла как полуденное солнце, сжимая в ладони тяжёлый слиток золота, буквально бегом подскочила к Мин И и с гордостью отчиталась:

— Вот это сделка! Мы ведь готовим из продуктов самого Юаньшиюаня, а за месяц получим целую золотую глыбу!

Выглядело, и правда, довольно выгодно. Мин И помолчала пару секунд, а потом похлопала девушку по плечу:

— Копи. Скоро отправимся в Фэйхуачэн.

Синь Юнь аж подпрыгнула на месте, в глазах загорелись огоньки. Она сделала кружок вокруг себя, закружилась на каблуках и воскликнула, сияя:

— Ура!

Её радость была такой живой, такой искренней, что и Мин И не удержалась — рассмеялась.

— Ура чему? — поддразнила она. — К тому, что наконец встретишься с Чжэн Тяо, да?

— Н-нет, совсем не поэтому! — Синь Юнь тут же вспыхнула, словно персик в румянце. — Я… я просто… я про цветы! Да, в Фэйхуачэне же цветы красивые, вот! Хорошо бы на них посмотреть!

— Да? — Мин И прищурилась, с тёплой насмешкой. — А я вот не верю.

— Правда-правда! — воскликнула Синь Юнь, крепко вцепившись в край её рукава. Щёки и шея порозовели до корней волос, в глазах заискрились слёзы — из стеснения, не иначе. — Совсем не из-за него!

Юное сердце, полное первых, робких чувств, не умело лгать. Всё на лице — и растерянность, и надежда, и дрожащая от стыда радость. Такое не скроешь. Такое только обнять и прижать к себе — от нежности.

Глава 112. Не такой уж и драгоценный возлюбленный

За свои девятнадцать лет Мин И ни разу по-настоящему не испытала, что такое любовь. Сколько себя помнила — росла мальчиком. И потому, естественно, не могла испытывать чувств к другим «мальчикам». А что до девушек… да, она находила их красивыми, нежными, трепетными — но, чтобы сердце заколотилось от взгляда, чтобы дыхание сбилось от одного имени — такого не бывало.

И потому сейчас, глядя на застенчивую, покрасневшую Синь Юнь, Мин И и правда чувствовала… любопытство.

Неужели и вправду… может быть такое чувство, что человек готов пойти против всего мира — ради одного взгляда?

Первый мужчина в её жизни, от которого она пыталась узнать, что такое «возлюбленный», лишь научил её одному: «Любовь» — это просто: удобно, приятно, весело. Временами. Пока ничего не случилось. А как только что-то происходит — можно отпустить. Заменить. Забыть. Никакой особенной ценности — просто способ скоротать дни.

В глазах Цзи Боцзая она тоже не видела ничего похожего на то чувство, что сейчас пылало в глазах Синь Юнь.

Мин И потеребила подбородок, задумавшись.

Возможно, всё дело просто в том, что я искала не там. Может, в Фэйхуачэне стоит попробовать снова — найти другого человека. Для… для опыта.

И тут же, не успев осознать, озвучила это вслух.

Синь Юнь в изумлении распахнула глаза — и тут же затравленно огляделась по сторонам, будто боялась, что кто-то мог подслушать.

— Ты… ты же женщина Цзи Боцзая! Пусть вы и разошлись, но… у нас, в Цинъюне, женщины должны быть верны одному мужу до конца! Даже если их выгнали — второй раз выйти замуж нельзя. А ты ещё и…

— Я не знаю, — спокойно перебила её Мин И. — Не знаю, какие правила у женщин в Цинъюне. И, если честно, не собираюсь их соблюдать.

Что мне эти правила, если сама жизнь у меня — коротка? Пусть уж будет в ней то, что радует, а не только то, что предписано.

Синь Юнь смотрела на неё, как на человека с другого мира. Настолько просто, настолько прямо — говорить вслух то, чего нельзя…Того, что с детства приучили бояться.

В Цинъюне для женщин было установлено столько правил, что их и не перечесть: нельзя изучать боевые искусства, нельзя владеть юань, нельзя заниматься торговлей, нельзя вступать на государственную службу, нельзя выходить замуж второй раз, нельзя не заботиться о родителях мужа, нельзя не родить ребёнка…

Список не имел конца. И они, с детства, под этим гнётом — не то чтобы соглашались, но… привыкли. Научились сгибаться. Молчать. Жить, как велено.

Но чтобы вот так — с открытым лицом, спокойно, будто иначе и быть не может, отказаться от всего этого…

Такого Синь Юнь ещё не видела.

Самое опасное во всём этом было даже не то, что Мин И сказала. А то, что Синь Юнь с ней… согласилась.

«Она ведь… права. Это даже красиво. Это — правильно», — думала она, и мысли эти пугали куда сильнее, чем любые запреты.

— Неправильно… — пробормотала она себе под нос, пытаясь стряхнуть это странное наваждение. — Всё это… неправильно…

Она резко встряхнула головой, точно отгоняя хмель, и пробормотала:

— Я… я пойду… обед готовить.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и сбежала прочь быстрее перепуганного кролика.

Мин И, глядя ей вслед, хмыкнула от смеха, но в следующую же секунду вздохнула. Значит, снова обедать с Цзи Боцзаем? Раньше его лицо казалось ей… почти что глазуньей на блюде: приятно смотреть, приятно вкушать. Но за эти дни оно уже приелось — особенно после того, как между ними прошла холодная трещина. Смотреть не хотелось.

И, как это обычно бывает — чем меньше хочешь кого-то видеть, тем быстрее судьба выводит его на сцену.

До обеда ещё было далеко, как вдруг Мин И вызвал к себе Цинь Шанъу.

— В испытании Зала шэньци на Собрании Цинъюнь, — сказал он добродушно, улыбаясь, — у нас всегда была слабина. Нет своего кузнеца — не было и соответствующей подготовки. А сегодня все в сборе. Помоги нам, дитя. Встань на недостающее место и проведи тренировку.

Мин И слегка приподняла брови. Так вот откуда ветер…

Открытая, до горизонта, тренировочная арена тянулась, будто песчаное море — ровное, без конца и края. Только глянешь, и в голове сразу всплывают прежние сцены боёв: удары, кровь, запах пыли и сталь в пальцах.

Неприятно. Очень неприятно. Мин И сразу нахмурилась. На песке будто отпечаталась тень её прошлой жизни, и вставать на этот песок вновь совсем не хотелось. Она принялась лихорадочно перебирать в голове вежливые формулировки для отказа.