Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Временной башни. Мягкий ковёр с длинным ворсом красного цвета, что заглушал мои шаги, создавал атмосферу дорогой гостиницы. На стенах встречались искусные магические фонари, которые разбавляли вечерний сумрак тёплым светом, создавая приятный полумрак.

Дойдя до нужной двери, я замерла в нерешительности. Затем, чуть помедлив, всё-таки постучала. Нужна ли Солейлу моя поддержка? Всё-таки он не маленький. Может, сам справится? Я закусила губу, ожидая приглашения войти. Может, я навязываюсь и это лишнее? Вообще, он меня бесит. Напыщенный… я осеклась. Не имело значения, как я к нему отношусь.

Мы работали вместе, хочу я этого или нет. Он остался один на один со своей проблемой. Ему не к кому с этим пойти, он не может ни с кем поделиться этой болью. Душевная боль отравляла, как яд — если вовремя не убрать его из тела, можно было легко попрощаться с жизнью. И я знала это, как никто другой.

Из-за двери не доносилось ни звука. Я нахмурилась и повернула дверную ручку — оказалось открыто. Дверь услужливо скрипнула и впустила меня в тёмное помещение.

— Солейл… — тихо позвала я, стараясь привыкнуть к темноте и разглядеть хоть что-нибудь. Закрыла за собой дверь и повернула замок. В нос ударил запах алкоголя, и я поняла, что точно пришла по адресу.

У стен есть уши — заклинание тишины легко на помещение мягкой пеленой. Но мне никто так и не ответил. Глаза немного привыкли к тьме, и я начала различать очертания предметов — вот роскошная кровать с балдахином, прикроватная тумбочка с красивым светильником в виде изящного цветка… о, точно.

— Ignira, — тихо проговорила я, и спальня тотчас озарилась светом — зажглись многочисленные свечи, теплом вспыхнули магические светильники. И груда одеял на кровати недовольно застонала, от чего я чуть не подскочила.

Быстро скинув ботинки и пальто у двери, я рывком принялась копаться в мягком коконе, выискивая стенающее приведение. Приведение нашлось — вернее, это был Солейл, но выглядел он так плохо, что действительно был похож на приведение. Лёгким движением руки я погасила несколько магических светильников, оставив комнату освещённой лишь с помощью свечей, чтобы не раздражать глаза Дархана-младшего. Воцарился приятный полумрак, которого было достаточно, чтобы различать интерьер и лица друг друга.

— Солейл, — вновь повторила я, разглядывая лицо парня. Кажется, он был невероятно пьян, о чём свидетельствовала и пустая бутылка на второй прикроватной тумбочке, и поразительное алкогольное амбре, смешанное с его ванильно-морским парфюмом. Рядом с пустой стояла початая бутылка чего-то, напоминающее виски, и стакан.

Поразмыслив, что разговор будет тяжелый — я по-хозяйски щедро плеснула себе и сделала добрый глоток, поморщившись. Алкоголь оказался вкусным, но крепким. Вид Дархана-младшего и правда оставлял желать лучшего: мы не виделись всего полдня, но он разительно отличался от того ухоженного и лощёного аристократа, что я видела утром. Кожа побледнела, глаза и нос покраснели, губы были искусаны. Светлые волосы, что были красиво уложены — растрепались и были взъерошены так, словно он пытался их вырвать. — Как… ты?

Он невесело хохотнул, с ноткой истерики в голосе.

— Как… я? Как ты с… считаешь?

Я посмотрела вокруг — взгляд выдернул рубашку Солейла, что валялась на полу. Подхватила её, и, подложив под пятую точку — присела на кровать. Не люблю садиться на кровать, тем более чужую, в уличной одежде, а так у меня хотя бы было небольшое оправдание — это же одежда Солейла!

Переодеваться, допустим, в банный халат, что уныло висел на спинке кровати — было бы как-то странно. И неуместно. За приоткрытыми шторами пробивался лунный свет — тонкая серебряная нить, разрезавшая темноту на две части. На прикроватной тумбе, рядом с двумя бутылками, догорали свечи — оплывшие, с мерцающими каплями воска, будто плачущие вместе с хозяином. Пахло пролитым виски, ванилью, морем и солью кожи.

— Я считаю, что ты чувствуешь себя просто отвратительно, — вздохнула я. — Хочешь поговорить об этом?

— Ты… что, п-пришла жалеть меня? — икнув, спросил он, разглядывая меня затуманенным взором.

— Не думаю, что ты нуждаешься в жалости. А вот в поддержке — да.

— Разве ты понимаешь меня? — истерично хохотнул он, вскинув брови. — Да меня никто из вашего сборища не понимает! Вы все… вы все только и делаете, что твердите о своих целях! О г… государстве! О том, что важно для Шардена! Но вы не думаете о людях! — вскрикнул он и резко сел на кровати, едва не ударив меня лбом. Я отпрянула, чтобы избежать столкновения, и увидела, что Солейл был без рубашки. Видимо, та была под моей пятой точкой.

Солейл был не прав. Всё, что мы делали с момента кражи Сферы Отклика — думали о людях. Всё, что мы делали сейчас — мы делали ради людей, ради жителей всего Шардена. Ради пропавших лигатов, Черниля и Мотыля. Но сейчас лучше с ним не спорить на эту тему.

— Вы не думаете… вы не думаете обо мне. — закончил он свою тираду уже без запала, посмотрев на меня покрасневшими глазами с полопавшимися капиллярами. Сейчас в нём говорил ребёнок, который понял, что скоро останется без отца.

Солейл скинул одеяло, обнажая торс. Кажется, его ни капли не смущала собственная нагота. В прочем, меня тоже. Что я, не видела красивых, подкаченных мужских торсов? Хмыкнув, я вернула мысли в нужное русло.

— Солейл, мне жаль, что так получается. Если бы мы не думали о тебе — я бы сейчас не сидела бы здесь, с тобой. Я была бы искренне рада, если бы виновником всего был кто-то другой, кто не имеет к тебе никакого отношения, — мягко начала я.

— Не пытайся успокоить меня. — твёрдо заявил он.

— Слушай, не думай, что я сейчас перетягиваю одеяло на себя, — я красноречиво посмотрела на одеяло, что Солейл откинул. Благо, брюки на нем были. — Но. Моего отца убили на моих глазах. Я знаю, что такое терять родителя. Знаю, что значит винить себя. И знаю, что именно это ты сейчас и делаешь. Я понимаю тебя. — три самых важных слова, которые ему важно услышать сейчас.

Он шмыгнул носом и нервно запустил руку в волосы, взъерошивая их ещё больше. Солейл опустил голову, и я услышала, как сквозь его стиснутые зубы вырвался тихий, неясный звук — то ли всхлип, то ли приглушённое ругательство.

Будет тяжело. Я сделала ещё глоток, и алкоголь приятно обжёг горло.

— Он… он сделал это из-за меня, — выдохнул Солейл надтреснутым голосом. В его влажных глазах отражался огонь свечи — крошечная, дрожащая искра. — Из-за меня, понимаешь? Из-за того, что