Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

Она подчинилась, превратившись в щит, чтобы смягчить разрушительную силу, исходившую от Кизари; её ответы звучали сквозь стиснутые зубы. Словно непреклонный, но слегка раздражённый бросок в самый эпицентр ада.

Я шагнула вслед за ней, покидая укрытие сжавшегося тела Лири, прищурившись на ледяной порыв.

Этот хаос напоминал сотни ударов кулаками, избивавших меня снова, и снова, и снова, угрожая вырвать волосы и почти сбивая на землю, несмотря на помощь Клод. Но каким-то чудом мне удалось сделать один победоносный шаг вперёд.

Сдвинуть гору показалось бы меньшим подвигом.

Я остановилась, тяжело дыша, намечая следующий шаг и вновь собираясь с духом. Вытолкнула другую ногу вперёд — быстро, чтобы не рисковать потерять равновесие. Всё это время я осыпала Клод сказаниями о её красоте и доблести. Восхищалась её свирепой силой и грацией. Умоляла её держаться; довести меня туда.

Ещё один шаткий шаг вперёд. Ещё один.

Каждый шаг давался с жгучим трудом, кожа на моих щеках натянулась, волосы угрожали оторваться от скальпа, чем ближе я подходила к Кизари.

Но я не останавливалась. Не сомневалась, даже когда очередной яростный напор выбил весь воздух из моих лёгких.

Крылатое существо шевельнулось. Повернуло голову, чтобы посмотреть назад через своё широкое плечо, мимо шлейфа трепещущего плаща и изогнутого размаха серебряных крыльев, встречаясь со мной взглядом. Дерзким.

Вызывающим.

Его губы шевелились, но я ничего не слышала. Хотя мне казалось, что она, возможно, его слышит… вспоминая, как она смотрела на него. Глазами, полными любви, надежды и облегчения—

Он успокаивал мою дочь. Он пел песню, которая дарила ей утешение.

Он делал то, что, как мне казалось, мне самой так и не выпало шанса сделать для неё.

Я не стала бороться с завистью, колотившейся у меня в животе. Вместо этого я приняла этот удар. Почувствовала, как моё дыхание сбилось от его силы. Потому что рядом с этой завистью гнездилось другое чувство, бережно державшее её за руку.

Благодарность.

Он был здесь, обнимая её, а его глаза лучились безграничной защитной обожающей любовью. Он любил её с такой силой, что мир вокруг них рушился.

И до меня внезапно дошло, что наша дочь нашла свою большую любовь ещё до того, как мы вообще нашли её. Что за то время, пока меня не было или пока я была потеряна в неведении — за то время, что Каан провёл в уверенности, будто Кизари — дочь его брата, — она переросла своё детство.

Мы всё пропустили. Каждую мелочь.

Это отняли у нас — у её прекрасного, великодушного пах, — и мы никогда этого не вернём.

Именно с этой мыслью я сломалась, грудь треснула, пока я продвигалась дальше вперёд. Вместе с этим песня Клод сорвалась с моих губ, и её щит рассеялся так быстро, что я ожидала мгновенно оказаться выброшенной в небо.

Но этого не произошло.

Даже в своей наивысшей силе она не могла сравниться с бурлящим потоком, который едва ли усилился в её отсутствие. Это означало, что я прорывалась вперёд исключительно силой собственного желания быть рядом с Кизари.

Ещё шаг, и я оказалась почти на расстоянии вытянутой руки от—

Него.

Почти достаточно близко, чтобы поднять руку и провести пальцами по струящейся мембране его великолепных серебряных крыльев, чуть левее того места, где они выступали между его лопаток.

Я не спрашивала его имени. В этом не было необходимости, когда оно каким-то образом отозвалось эхом во мне.

Каэлис.

Но на таком близком расстоянии я заметила, что он не совсем материален, разглядев Кизари сквозь него, когда присмотрелась получше — её глаза были закрыты, щека прижата к его груди.

Эти серебряные ленты, струившиеся из камня на её лбу, активно вплетали Каэлиса в существование…

Нахмурившись, я снова встретилась с ним взглядом.

Мир вокруг нас потерял форму, запах, звук, оставив лишь две поразительные серебряные сферы, напоминавшие луны Мунплюм. Заставив меня почувствовать себя так, словно я повисла где-то между теми, что всё ещё оставались в небе, в одиночестве в пустоте тихой темноты, казавшейся вечной.

Часть его существа, которую я не могла увидеть — едва ли могла ощутить, — мягко продвинулась вперёд, стирая грани между нами, пытаясь исследовать мою душу и заглядывая в её самые глубокие и тёмные уголки. В те части меня, на исследование которых я уж точно не тратила времени или которые попросту игнорировала.

Намеренно.

В некоторых местах он задерживался, будто перелистывал пыльную фолиант-книгу, разжегшую его интерес; с другими, более уязвимыми частями обращался бережно. Настолько осторожно, чтобы не причинить мне боли или дискомфорта, что у меня всё внутри заныло от желания зарыдать.

Это было похоже на то, как из коробки достают вещи: всё поднимают, тщательно рассматривают, заворачивают в мягкую ткань и аккуратно укладывают обратно. И хотя я должна была почувствовать, будто в моё личное пространство вторглись, будто меня слишком глубоко разглядели, ни одно из этих чувств так и не пришло.

Потому что, пока он читавал меня, он также питал меня фрагментами самого себя.

Рассказывал о одиночестве, более бесконечном, чем само небо; о сокрушительной, терзающей, раздирающей боли, подобной которой я не могла и вообразить, и которая, однако, блекла по сравнению с глубоким чувством предательства, засевшим у него между рёбер.

Дойдя до моих намерений, он замер, передавая мне проблески своей безграничной и непостижимой любви к моей дочери — словно сопоставлял их, взвешивал, — прежде чем отступить тем же путём, каким пришёл. Мягко и безболезненно, оставляя после себя тихое чувство… разрешения.

Я тяжело вздохнула, когда мир со страшным, схлопывающимся треском вернул свои очертания, а по щекам потекли слёзы.

Сердце превратилось в месиво.

Я склонила голову в тихой благодарности, но не дала этому мгновению затянуться, боясь, что если задержусь, он передумает, решит, что я недостойна, и сбросит меня с горы.

Мой шаг вперёд был мгновенным — сквозь него.

Прямо в объятия Кизари.

Она ахнула, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на меня. Поразительные синие глаза, которые подхватили моё сердце и приютили его, выжав из моего горла сдавленный стон.

Она перестала петь. Перестала дышать.

Не успела даже моргнуть, как Каэлис втянулся обратно внутрь камня, уничтожив странный шум и оставив нас замурованными в леденящей тишине, которая напугала меня до глубины души. Несмотря на это, я держала её всем своим существом, уперев одну ладонь между её лопаток, а другой касаясь её лица — исцелённого.

Здорового.

Живого.

— Ты здесь, — задохнулась она, всматриваясь в мои глаза с такой яростной надеждой, что я была уверена: она