Мы в разводе. Не возвращайся - Диана Ярина

Но странно — я не чувствую ни страха, ни паники.

Внутри как будто образовалась выжженная пустыня. Полная, абсолютная пустота.

Даже пепла нет, только холод и лед.

Осталось только кристально ясное понимание, с кем я связался.

Я уже давно понял, что Эмилия не принцесса, но чтобы до такой степени…

Чтобы травить? Чтобы систематически подмешивать мне что-то, чтобы я был слабее, податливее, зависимее?

Это не ошибка.

Это — расчет. Это — преступление.

И она — не принцесса, а монстр.

* * *

Следующий посетитель — следователь в гражданской одежде. Его лицо непроницаемо.

Он задает вопросы. Четкие, прямые.

Что я принимал? Кто давал? Знаю ли я о последствиях?

Отвечаю, как есть:

— Не принимал ничего. Сознательно.

И тут он произносит ключевую фразу.

— Пока вы были без сознания, ваша семья дала показания. — говорит он, и в его голосе нет ни капли осуждения, только констатация факта.

Моя семья. Эти слова отзываются в пустыне внутри жгучей болью.

Он раскрывает папку.

— В том числе дочь, рассказала, что психолог систематически нарушала профессиональную этику.

Полицейский продолжает. Его слова сыпятся на меня, как удары бича.

— Характеристика Эмилии была разослана всюду. Руководству школы, в департамент образования, в профессиональную ассоциацию. На свет вылезли ее шашни и с другими родителями учеников…

— Что?!

Полицейский едва заметно ухмыляется и закрывает блокнот, позволив себе высказаться.

— Признаться, я не люблю мозгоправов. Один из таких умников моего крестного до веревки довел. Я к ним всегда настороже. И вот, нате… Такое дело. С виду, ничего особенного. Но у меня на таких тварей… — поднимает палец. — Профессиональный нюх! И я, едва получив начальные сведения, уже точно знал, что здесь скрывается большая и вонючая куча грязного белья. Я не ошибся! Оказывается, вы были не единственным ее «проектом». Но стали самым успешным трофеем. И это еще не самое мерзкое.

Он делает паузу, смотрит на меня, проверяя реакцию.

— Она еще и старшеклассника в койку укладывала… — он произносит это тихо, с отвращением. — Три года тому назад. А отец этого старшеклассника был ее любовником, пока не развелся с женой и не оказался на улице с пустыми руками. Потом загремел за решетку, а Эмилия упорхнула на новое место… Гадить. Об этом не говорили открыто, но я добился откровенного разговора.

Меня от этих слов физически тошнит.

Я резко откидываюсь на подушку, закрываю глаза.

Позор. Это уже даже не про меня.

Но я был с ней!

Был…

Я будто на дне клоаки, по уши в дерьме. Я в него окунулся сам, добровольно, отвернувшись от всего светлого и настоящего.

И в этом дерьме, на самом дне колодца, я знаю, что в моей жизни есть и всегда был только один источник света.

Арина.

Ее лицо в день похорон.

Усталое, печальное, но полное достоинства.

Ее тихий голос, сдержанные жесты, полные достоинства.

Мягкие, теплые руки, нежные губы.

Ее сила, с которой она держалась, пока я разваливался и морально разлагался.

— Что требуется от меня?

— Дать показания. Как потерпевший. И не отказываться от них, если дело пойдет в суд.

— Хорошо, — отвечаю без колебаний.

Я должен поставить точку, пока эта женщина, как чума, не распространилась дальше…

Следователь взял показания и умчался.

Ретивый, исполнительный.

Это расследование отзывается в нем его личной болью, поэтому он заинтересован в том, чтобы закрыть Эмилию.

По этой же самой причине он звонит поздно вечером и с досадой сообщает: квартира, в которой я жил с Эмилией, пустует.

Как только поднялась шумиха, как только пошли обсуждения…

До нее дошли слухи.

Вероятно, и о том, что я нахожусь в больнице.

— Она очень спешила. Но все-таки сбежала…

* * *

После разговора с полицейским у меня совсем не остается сил.

Но рука сама тянется к телефону на тумбочке.

Пальцы дрожат.

Номер Арины я знаю наизусть.

Я звоню ей без надежды, что она ответит.

После всего, что я натворил.

После моего предательства.

После всех слов и поступков…

Но отвечает почти сразу же…

Едва слышный звук ее дыхания

И потом — ее голос.

Тихий, но теплый и с нотками волнения.

— Алло?

У меня перехватывает дыхание.

Я не могу вымолвить ни слова.

Просто слышу ее дыхание.

Этот простой, человеческий звук кажется единственным якорем спасения в этом аду, который я себе устроил.

— Никита? — в голосе Арины проскальзывает легкая тревога. — Ты там?

Глава 23

Он

Я слышу взволнованное дыхание Арины и свой собственный, сдавленный, неровный стук сердца в ушах.

Она ждет, не бросает трубку.

Это больше, чем я заслуживаю.

— Спасибо за все. Тебе и детям, — выдыхаю я. Мой голос полон смирения и принятия того, что я был неправ. — Вы могли бы бросить меня, как я бросил вас. Оставить гнить в этой палате с последствиями моего же выбора. Не приезжать. Не давать показаний. Не… спасать.

На том конце провода — легкое, почти недоуменное фырканье.

— Что за бред ты несешь? Ты не бросил нас умирать. Ты ушел. Оставил, да. Но разве можно казнить за нелюбовь? Это неприятно, но не смертельно, мы справились.

Ее слова такие простые, но с глубоким смыслом. В них — вся ее сила, которую я раньше принимал за слабость.

Вся ее стойкость, которую я считал обыденностью.

— Я был неправ, когда говорил, что никогда не любил. Я любил, но под ее нашептываниями начал считать наши спокойные, ровные отношения чем-то ненастоящим. Просто привычка, говорила она. Есть мнение, что если человеку десять тысяч раз говорить, что он — осел, однажды он им станет. Так вышло и со мной. Я вдруг начал думать, что если у нас в браке не кипят бразильские страсти, то значит, любви нет, а если все началось стремительно и сразу с вынужденного брак, то никогда любви и не было. Эмилия умеет нашептывать, и я слушал ее, как идиот!

Арина вздыхает. Глубоко, как будто вспоминая что-то тяжелое.

— Постой, дай сказать… Я же тоже с ней беседовала, когда у дочери были проблемы. Она и мне нашептывала. О том, что я, возможно, не самая лучшая и понимающая в мире мама для своей дочери, о том, что в каждом некрасивом поступке детей, в каждом их поражении кроется тень наших неудач и ошибок. Если бы я продолжила ходить к ней, то не знаю… Не знаю, Ник, до чего бы я ее наслушалась.

— Ты говорила с полицейским?

— Да. У меня волосы от ужаса на голове шевелятся, когда мне