Мы в разводе. Не возвращайся - Диана Ярина

— Хорошо хоть не гондон, — наконец, говорит он. — Гондоны выбрасывают, а башмак можно отмыть, подлатать и еще пригодится.

— Вот только я тебя отмывать добела не собираюсь. И латать — тоже.

— Знаю. Я — сам, — улыбается едва заметно, чуточку устало. — На самовосстановлении.

Наш разговор прерывают голоса внуков, заскочивших домой.

Орут с порога:

— Деда! Пойдем кататься! Бабу тоже с собой бери!

— Бабушке нельзя, — сразу же включается Никита. — Это может быть опасно.

Он смотрит на меня.

В его взгляде нет обвинений в мою сторону, только в сторону самого себя.

— Сейчас ей нужно беречься, — добавляет он.

Без злой ревности.

С вниманием и заботой…

Глава 27

Он

Просто жить.

Каждый день начинать с мысли о том, что все не так уж и плохо.

Я жив и здоров, не бедствую.

Одинок, без семьи, но у меня есть шанс. Пусть крошечный, пусть призрачный.

Постепенно сближаться с детьми и Ариной. Это медленно, как таяние ледника.

Неловкие звонки сыновьям. Сначала — раз в неделю, чтобы не докучать. Спросить о работе, о делах, ни слова о себе, если они не спрашивают.

Петр отвечает сдержанно, односложно, но уже без ледяной ненависти. Даниил — удивленно, но подхватывает разговор о новых проектах. С Марией проще, но сама она на контакт не идет, впрочем, я рад даже тому, что она не отказывается в общении со мной и делится шутками, для современной молодежи это больше, чем тысяча слов.

С Ариной — еще осторожнее.

Помочь с документами для банка.

Передать через сыновей витамины, которые посоветовал врач в частном порядке.

Предложить съездить на дачу, подготовить ее к грядущей весне, взять на себя хлопоты по ремонту, чтобы облегчить жизнь.

Она соглашается. Мы мало разговариваем. Но тишина уже не враждебная. Она… общая.

Наблюдать, как она меняется из-за беременности, и вспоминать, как это было ранее.

Вспоминать с щемящей тоской в груди, ведь время необратимо.

Арина расцветает. Тяжелеет, двигается медленнее, но в ее глазах появляется тот самый свет, который я когда-то безумно любил.

Та же усталость, та же сосредоточенность на себе и на ребенке.

Те же странные пищевые причуды.

Я вижу это и сгораю от ревности, думая, кто он.

Кто отец ее ребенка?

Какой-то случайный знакомый? Кто-то, кого она встретила, чтобы забыть меня?

Кто-то из знакомых? Сосед?

Эта мысль съедает изнутри, жжет огнем. Почему не я? Почему не наш ребенок, который мог бы все исправить, все начать заново?

И тогда я ловлю себя на этой мысли и ненавидеть себя за слабость.

Ругаю себя: дети — не затычки, чтобы закрывать ими дыры в отношениях.

Корю себя за эти эгоистичные мысли.

Арина прошла через ад, который я ей устроил.

Она имеет право на счастье. С кем угодно.

Учусь прощать. И себе, и ей, то, что мы все просто живые люди. Со своими слабостями, ошибками, болью.

Я учусь этому. Каждый день.

Это больно. Но это единственный путь.

Другого не дано…

* * *

И вот однажды, до родов остается совсем немного. Уже виден большой, круглый живот.

Арина говорит, что все хорошо, но голос усталый.

Беременность в возрасте за сорок дается сложнее, чем раньше.

Намного сложнее.

Мы не вместе, но и не порознь.

Я живу в своей квартирке, но ключ от ее дома она у меня не забрала. На всякий случай, сказала. Для детей, если что.

Вечер. Я звоню, чтобы спросить, не нужно ли чего из магазина.

Звоню, не отвечает.

Полчаса прошло.

Час.

Тревога, холодная и липкая, сковывает меня. Это не похоже на нее.

Даже когда она злилась на меня, она всегда была на связи.

Чувствую, что-то не так. Сердце колотится где-то в горле.

Хватаю ключи, вылетаю из квартиры. Несусь по вечернему городу в час пик, нарушая все правила.

Дверь я открываю своим ключом.

Тихо.

Свет в прихожей горит. Арина без сознания в коридоре. Лежит на боку, поджав ноги, одна рука прижата к огромному животу. Лицо мертвенно-бледное, на лбу испарина.

Мир сужается до одной этой точки.

— Скорая! — кричу я, уже набирая номер одной дрожащей рукой, а другой пытаясь нащупать пульс на ее шее. — Скорее! Беременная упала! На большом сроке. Скоро рожать… Без сознания!

Время останавливается. Я глажу ее холодную руку, шепчу что-то бессвязное, умоляю ее, умоляю ребенка, умоляю Бога, которого никогда не знал.

В эту секунду нет ни прошлого, ни обид, ни ревности.

Есть только Арина, ребенок, появления которого она так ждала.

И дикий, всепоглощающий ужас их потерять.

Глава 28

Он

Время в больничном коридоре тянется мучительно медленно.

Каждая секунда — невыносимая пытка.

Врачи решили делать экстренное кесарево.

Арина упала и ударилась, желая что-то достать с полки.

Моя вина. Я должен был быть рядом.

Убедить, даже если она против.

Не ради моего желания снова быть с ней, но ради ее же безопасности!

* * *

Я все время был в ожидании, переживал дико.

Прохаживался по коридору, ловил каждый звук.

В голове — каша из ужаса, отчаяния и самых черных мыслей.

Просто вернуть бы время назад.

Просто чтобы с ней все было хорошо.

И вот... из-за двери доносится негромкий, но такой ясный, пронзительный звук.

Крик младенца.

Живой. Значит, жив.

Слезы непроизвольно наворачиваются на глаза.

Я прислоняюсь лбом к холодной стене, пытаясь перевести дух. Не могу поверить.

Дверь открывается. Выходит анестезиолог, а за ним — медсестра. В ее руках — завернутый в одеяльце теплый комочек.

Такой маленький.

Медсестра подходит ко мне.

— Поздравляю, папочка. У вас красавица дочка! — говорит она, улыбаясь.

В горле ком. Сердце замирает. Я ведь не отец...

Но потом я смотрю на нее.

На эту крохотную малышку.

Я вижу ее целиком и просто простираю руки.

Инстинкт сильнее любых сомнений. Сильнее сомнений и сложного прошлого.

Медсестра бережно передает мне этот сверток. Он такой легкий и теплый.

Я замираю, боясь пошевелиться.

Она сморщила личико, шевелит крошечными губами.

Действительно красавица, вся в Арину.

Тот же разрез глаз, тот же овал лица.

— Как назовете?

— Арина хотела назвать ее Надежда.

Я вдруг понимаю, что во мне больше нет ни ревности, ни обиды.

Только бесконечная, щемящая нежность.

И тут до меня доходит.

Где же она? Я поднимаю взгляд на медсестру, и в моих глазах — немой вопрос.

— А как жена? — выдавливаю я, и голос срывается от волнения.

— Врачи еще занимаются ею. — говорит