Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

салата — петрушку, кинзу, базилик — и машинально следила за двором. За воротами послышался низкий, утробный рёв мотора. Не такой, как у «Майбаха» Влада — этот был грубее, тяжелее, как рык старого льва. Чёрный внедорожник — не просто джип, а бронированный монстр на огромных колёсах — въехал на территорию и замер у заднего крыльца.

Дверь открылась, и из машины вывалился (по-другому не скажешь) мужчина.

Массивный. Не толстый — тяжёлый, как глыба. Ширина плеч под чёрной рубашкой внушала уважение пополам со страхом. Бритая голова блестела на солнце, на затылке — глубокая складка, будто кто-то рубанул топором. Короткая бычья шея, низкий лоб, маленькие, глубоко посаженные глаза. Тёмные, злые, ничего не выражающие, кроме глухой уверенности в своей силе.

Его лицо было пересечено шрамами — не хирургическими, а какими-то хаотичными, как будто он в детстве упал в битое стекло. Или кто-то помог ему упасть.

На правой руке, на безымянном пальце, блестел перстень. Золотой, тяжёлый, с большим чёрным камнем. Не бриллиант — что-то тёмное и зловещее. Обсидиан, как потом сказала Марина («не вашего ума дела, откуда я знаю»). Камень был вправлен в массивную оправу с какими-то символами — черепами, или крестами, или просто царапинами.

Клим. Я сразу поняла, что это Клим — партнёр Влада, о котором я раньше лишь слышала из обрывков ночных разговоров.

Он шагнул к дому, и его походка была тяжёлой, перекатистой, как у медведя. Глеб, охранник, стоявший у парадного входа, даже не пошевелился — только кивнул, здороваясь. Значит, свой. Очень свой.

Клим вошёл без стука — толкнул дверь и шагнул внутрь, как к себе в берлогу. Голос его прогремел по коридору, заставляя стены мелко дрожать:

— Влад! Принимай гостя!

Я невольно вздрогнула и выронила пучок петрушки в раковину.

— Не дёргайтесь, — тихо сказала Марина. — Он не кусается. Гостей.

Но в её голосе я уловила нечто, чего раньше не замечала: напряжение. Даже Марина, эта сухая, вышколенная женщина, побаивалась Клима.

Влад вышел из кабинета — бесшумно, как тень. В чёрной водолазке с высоким воротом, в чёрных брюках. Спокойный, как удав на солнцепёке. Они обменялись рукопожатием — огромная лапища Клима сжала руку Влада, побелели костяшки. Влад не поморщился. Только чуть улыбнулся — той ледяной улыбкой, которую я уже знала.

— Проходи в столовую, — сказал Влад. — Перекусим с дороги.

— Не откажусь, — ответил Клим, и его маленькие глазки скользнули в мою сторону — как раз в тот момент, когда я выходила из кухни с подносом, на котором стояли закуски.

Я опустила взгляд, вспомнив Маринину инструкцию. Не смотреть. Не говорить. Быть тенью.

— Это та самая? — спросил Клим, кивнув в мою сторону. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как будто он курил смолу.

— Она самая, — ответил Влад.

— Хорошенькая, — сказал Клим. И в этом «хорошенькая» не было комплимента. Это была оценка товара. Как если бы он осматривал лошадь на ярмарке: зубы целы, шерсть блестит, можно брать.

— Сколько должна?

— Два шесть, — коротко бросил Влад.

— Дёшево, — усмехнулся Клим. — Я б за такую и двадцать заплатил.

Меня передёрнуло. Я почувствовала, как кожа покрылась мурашками, и усилием воли заставила руки не дрожать. Поставила поднос на стол, разложила тарелки. Брускетты с помидорами и базиликом — хлеб я поджарила идеально, золотистая корочка, помидоры нарезала мелкими кубиками, чеснок растёрла с солью. Сырная тарелка — три сорта: камамбер, пармезан и дор блю, который пах так, что у меня кружилась голова («не нюхать, это для знатоков», — предупредила Марина). Маринованные овощи — свои, из погреба, хрустящие, пахнущие укропом и чесноком.

— Садись, — приказал Влад Климу, а мне бросил: — Мелиса, принеси кофе. Чёрный, без сахара. Климу — чай, зелёный, с жасмином.

Я кивнула и вышла. На кухне Марина уже кипятила воду в медном чайнике — она делала это медленно, торжественно, как ритуал. Я налила кофе в чашку Влада — тонкий фарфор с золотым ободком, его любимую, я уже знала. Чай для Клима — в толстую белую кружку, почти пивную. Без блюдца. Он не из тех, кто пользуется блюдцами.

— Они будут долго разговаривать, — сказала Марина, передавая мне поднос. — Вы будете подавать, убирать и не слушать.

— Я и не слушаю, — ответила я, хотя это была ложь, и мы обе знали.

Я вернулась в столовую. Клим уже сидел во главе стола — не рядом с Владом, а напротив, как равный. Влад занял своё обычное место — в торце, спиной к окну.

Я поставила чашки, кувшинчик с молоком для Клима (хотя он, скорее всего, пил чай без ничего), молочник для Влада (он любил добавлять в кофе немного сливок). Собрала пустые тарелки из-под закусок — Клим умял брускетты в три укуса, даже не прожевав, и уже тянулся за сыром.

— Останься, — сказал Влад, когда я собралась уходить.

Я замерла.

— Что?

— Ты нам нужна, — пояснил он, не глядя на меня. — Горячее будешь подавать. Садись в углу и жди.

В углу столовой, у высокого напольного зеркала, стоял жёсткий деревянный стул — специально для прислуги, как я теперь понимала. Неудобный, с прямой спинкой, на котором невозможно отдохнуть. Я села, сложила руки на коленях и опустила глаза.

— И не слушай, — добавил Влад, и в его голосе прозвучала усмешка.

Не слушай, когда тебя сажают в центре разговора. Он мог бы отправить меня на кухню. Мог бы сказать «выйди вон». Но он оставил меня здесь, в углу, как живой предмет мебели. Как стул. Как лампу.

Почему?

Я прокручивала в голове варианты, пока Клим разворачивал салфетку и засовывал её за воротник — массивный, почти бычий воротник рубашки, на котором уже виднелись жирные пятна. Может, Влад хотел показать Климу, что власть надо мной полная? Что я не человек, а вещь, которую можно поставить в угол и не бояться? Или он готовил меня к чему-то большему, и этот обед был репетицией?

Или — самая страшная мысль — он хотел, чтобы я слышала. Чтобы я знала. Чтобы я стала не просто горничной, а соучастницей.

Но зачем ему соучастница, которая его ненавидит?

Ответ пришёл через минуту, когда Клим начал говорить, не понижая голоса.

Он вообще не умел говорить тихо — его голос был как авиационный двигатель: на всю округу. Слова вылетали с чавканьем, с хрустом, с причмокиванием — он успевал и жевать, и говорить, и ещё смотреть на меня своими маленькими злыми глазками.

— Груз доставили вчера, — сказал он, разрывая зубами кусок камамбера. — Восемь контейнеров. Все на месте.

— Восемь? — переспросил Влад. —