Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

— Считайте, — сказала Марина, поджимая губы. — Это была чашка из сервиза восемнадцатого века. Влад её очень любил.

— Сколько она стоит? — спросила я упавшим голосом. В голове уже щёлкал калькулятор: мой долг и так был астрономическим.

— Не вашего ума дела, — ответила Марина, но цифра в её глазах была красноречивее любых слов.

Я собрала осколки, порезав палец. Кровь смешалась с осколками, и я смотрела на неё, как заворожённая — красная на белом, красиво и страшно. Марина дала пластырь, я заклеила порез и пошла дальше. Боль в пальце была почти неощутимой на фоне той, что клокотала в горле.

К вечеру температура поднялась выше тридцати восьми. Я чувствовала это по тому, как горело лицо, как стучало в висках — каждый удар пульса отдавался в затылке тупым молоточком, — как мир стал ватным и нереальным. Я нарезала овощи для салата, и нож выпал из рук три раза подряд. В третий раз он упал на пол, и я долго смотрела на него, не в силах нагнуться. Будто кто-то выключил батарейки в моём теле.

— Мелиса, вы пьяны? — спросила Марина, подозрительно глядя на меня. Её лицо дрожало как в мареве.

— Просто устала, — ответила я, хотя в горле уже саднило так, что каждое слово давалось с трудом. «Устала» — это было смешно. Я чувствовала себя так, будто по мне проехался каток.

Ужин я подала, но сама не помню, как. Помню только, как ноги налились свинцом, как пол под ними качался, как Влад сказал: «Салат пересолен», а я не нашла сил ответить. Поставила тарелку, развернулась и чуть не упала, споткнувшись о ножку стула.

Мир перевернулся. Я успела увидеть край стола, белоснежную скатерть, затем — потолок с люстрой. А потом — его лицо.

Влад подхватил меня быстрее, чем я успела упасть. Его рука обхватила мою талию, и я почувствовала его запах — дым, кожа, мороз — и он показался мне самым вкусным запахом на свете. В горячечном бреду всё воспринимается иначе: слабость становится музыкой, страх — любопытством, а враг — спасителем.

— Ты пьяна? — спросил он, повторяя вопрос Марины. В его серых глазах я разглядела что-то похожее на беспокойство.

— У меня температура, — прошептала я. Губы трескались, язык не слушался.

Он прижал ладонь к моему лбу — широкую, сухую, прохладную. Как компресс. Его руки пахли табаком и чем-то металлическим, и этот запах сейчас, в моём лихорадочном состоянии, был единственным якорем, державшим меня на плаву.

— Горишь, — сказал он. — Почему не сказала раньше?

— Долг… — пробормотала я. — Работа… Нельзя болеть.

— Дура, — коротко бросил он. — Марина, веди её в комнату и уложи в постель. Я позвоню врачу.

— Не надо врача, — сказала я, пытаясь вывернуться из его рук, но он держал крепко. — У меня нет денег на врача.

— У тебя есть я, — ответил Влад.

И это было так странно, так нелепо, так не вязалось с образом ледяного монстра, держащего меня в заложницах, что я даже не нашлась, что ответить.

Марина повела меня к лестнице. Я спотыкалась на каждой ступеньке, и она поддерживала меня за локоть — молча, без лишних эмоций. «Скотина железная», — подумала я о ней, но тут же одёрнула себя: она всего лишь делает свою работу.

В моей комнате — каморке под крышей — было холодно. Марина включила маленький обогреватель, помогла мне снять форму с длинными рукавами, в которой я так вспотела, что ткань прилипла к телу. Я осталась в тонкой майке и трусах, дрожа от озноба и жара одновременно. Марина натянула на меня пижаму (ту самую, которую я привезла из дома — потёртую, хлопковую, с мишкой на груди), уложила в кровать, дала воды и таблетку парацетамола.

— Выпейте, — приказала она.

Я выпила, запила водой, легла. Она поправила одеяло, проверила, не дует ли из окна, и вышла.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, липкий сон.

Мне снились кошмары. Сквозняки, бесконечные коридоры, двери, которые открывались в пустоту. Влад стоял в конце одного из коридоров, голый по пояс, с татуировками, и звал меня: «Мелиса, иди сюда, я тебя не трону». Но я не шла, потому что боялась. Потом коридор превратился в подвал — тот самый, с опечатанной дверью. Из-под двери сочился красный свет и пахло горелой проводкой. Кто-то плакал внутри.

Потом сон сменился другим: я лежала на кухонном полу, а вокруг ходили люди и не замечали меня. Марина перешагивала через меня, Клим топтал мои волосы своими огромными ботинками, а Влад сидел в углу и пил кофе, глядя на меня сквозь пар. Я пыталась крикнуть, но из горла вырывался только хрип.

Я проснулась от того, что мне было холодно. Не просто холодно — ледяной холод пронизывал до костей, хотя я лежала под одеялом, в пижаме, в носках и даже в кофте, которую кто-то — видимо, Марина — накинул на меня поверх. Обогреватель погас — может, выключился автоматически, может, кончился таймер.

Я попыталась встать — и не смогла. Тело не слушалось. Ноги были ватными, руки дрожали так, что я не могла удержать стакан с водой. В голове шумело, как в пустой раковине, когда к ней приставляют ухо. К горлу подкатила тошнота — резкая, обжигающая.

Я успела дотянуться до тазика для мусора, и меня вырвало желчью. Горечь обожгла больное горло, и я застонала — вслух, жалобно, как раненый зверёныш.

— Пить, — прошептала я, но голоса не было. Только хрип.

А потом всё поплыло. Свет потускнел, звуки исчезли, и я снова провалилась в темноту — глубокую, чёрную, как колодец без дна.

Следующее, что я помню — свет. Яркий, белый, режущий глаза. И чьи-то руки — сильные, осторожные — поднимают меня, прижимают к чему-то твёрдому и тёплому. Грудная клетка, твёрдая, как броня. Сердце бьётся ровно, спокойно.

— Ты меня слышишь? — голос Влада. Низкий, спокойный — но в нём нет обычной льдинки. Что-то другое. Что-то, похожее на страх? Не может быть.

Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как свинцовые. Удалось только разглядеть его подбородок, щетину, тень от ресниц.

— Слышу, — прошептала я, но, наверное, только подумала. Или просто пошевелила губами.

— Доктор будет через час, — сказал он. — Не вздумай умирать.

— Не собиралась, — ответила я. На этот раз вслух. Получилось хрипло, но он услышал.

— Умница.

Я почувствовала, как меня опускают на что-то мягкое. Не моя кровать — слишком широкая, пахнет деревом и его запахом, дымом и кожей. Подушки высокие, прохладные, наволочки шёлковые. Я лежала