Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

Он поднял глаза от телефона, посмотрел на меня.

— Слежу, чтобы не померла, — сказал он.

Голос его был мягче, чем обычно. Не ледяным, не насмешливым, а просто… усталым. Как будто он сбросил маску вместе с пиджаком на вешалке.

— Долги с мертвых не взыщешь, — добавил он, и это прозвучало как шутка, а не как угроза.

— Ты не спишь из-за долгов? — спросила я.

— Я не сплю вообще, — ответил он. — Бессонница.

— Всегда?

— С шестнадцати лет.

— Это много, — сказала я. — С шестнадцати — двенадцать лет без нормального сна. Как ты выживаешь?

— Кофе, — усмехнулся он. — И злость.

Я откинулась на подушки, смотря в потолок. Потолок в его спальне был деревянным, с резными балками, и тени от камина плясали по ним, как живые.

— Расскажи, — попросила я.

— Что рассказать?

— Откуда бессонница. Что случилось в шестнадцать. Ты начал, но не закончил.

Влад молчал так долго, что я подумала — не ответит. Но он заговорил, и голос его был тихим, ровным, как вода в озере без ветра.

— После того как убили отца, я остался один. Дом, бизнес, долги — всё это свалилось на меня в один день. Родственники отвернулись — побоялись связываться с криминалом. Друзья исчезли. Я сидел в пустом доме и слушал, как тикают часы. И понял, что если я засну — то могу не проснуться. Не от болезни — от того, что во сне увижу его. Отца. На коленях. Этот образ преследовал меня годами. Я научился не спать. Сначала на кофе, потом на таблетках, потом просто на силе воли. Сейчас я могу не спать двое суток — и чувствовать себя нормально.

— Это ненормально, — сказала я.

— Это моя норма, — ответил он.

— Ты пробовал лечиться?

— Психиатры? — он усмехнулся. — В моём мире психиатры — это те, кто прописывает рецепты на сильные препараты. А потом ты зависим, и тобой управляют. Нет, спасибо.

— А снотворное?

— Пробовал. После снотворного сны становятся ещё хуже. Я лучше не буду спать, чем буду видеть его лицо каждую ночь.

Я смотрела на него и понимала, как мало знаю о боли. Моя боль — это усталость от работы, страх перед экзаменами, обида на маму, которая не верила в меня. Его боль — это смерть отца на глазах, одиночество в шестнадцать, необходимость стать взрослым за одну ночь.

— Тебе нужен кто-то, кто будет рядом, — сказала я.

— Я не нуждаюсь в жалости, — отрезал он, но в голосе не было злости. Только усталость.

— Это не жалость. Это… понимание.

Он замолчал. В комнате стало тихо — только угли потрескивали в камине. Я лежала, смотрела на Влада и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не только жалость, не только благодарность за заботу. Что-то большее. Что-то, что я боялась назвать.

— Не смотри на меня так, — сказал он, не поднимая головы.

— Как?

— Как будто я не монстр.

— А ты не монстр, — повторила я. — Ты человек, который слишком долго был один.

Он оторвал взгляд от телефона, посмотрел мне прямо в глаза. В его серых глазах плясали блики огня, и они не были холодными. Они были — горячими. Раскалёнными, как те угли.

— Спи, Алиса, — сказал он. И назвал меня по имени. Не Мелисой — Алисой.

— Спокойной ночи, Влад, — ответила я.

Он кивнул, и я закрыла глаза.

В этот раз сон пришёл быстро — тёплый, уютный, без кошмаров. Я чувствовала себя защищённой, хотя была в логове зверя.

Перед рассветом я проснулась на секунду — и увидела, что он всё ещё сидит в кресле. Не спит. Телефон лежал на коленях, экран погас. Он смотрел на огонь, и лицо его было спокойным. Почти счастливым.

— Ты чего не спишь? — прошептала я.

— Думаю, — ответил он.

— О чём?

— О том, что, возможно, я ошибся в тебе. Ты не просто горничная.

Он не договорил. И я не стала спрашивать.

Я уснула снова, а когда открыла глаза — было уже утро, солнце светило в окна, Влада в кресле не было.

На тумбочке стояла кружка с чаем — мелисса, мёд — и лежала записка, нацарапанная его резким почерком: «Уехал по делам. Не вставай. Марина присмотрит. Поправляйся, Алиса».

Я взяла кружку, отпила. Чай был горячим, сладким, идеальным.

И я поняла, что влюбляюсь в своего тюремщика.

А это было опаснее любой ангины.

Глава 8

Прошло три дня. Три дня, которые я провела в спальне Влада — в его огромной кровати, под его тяжёлым стёганым одеялом, на его подушках, пахнущих дымом и кожей. Он спал в кресле у камина — или не спал, а сидел с телефоном, следя за мной сквозь полуприкрытые веки. Марина приносила еду, меняла компрессы, давала антибиотики. Температура спала, горло перестало саднить, и на четвёртый день болезни я почувствовала, что могу встать.

— Лежать, — приказал Влад, когда я попыталась сесть.

— Я уже здорова, — ответила я, хотя в голосе ещё чувствовалась хрипотца.

— Скажет доктор — тогда встанешь.

— Доктор будет завтра.

— Значит, завтра и встанешь.

Я вздохнула и откинулась на подушки. Спорить с ним было бесполезно — я знала это по опыту. За три дня я поняла, что Влад не меняет решений, даже если они абсурдны. Он как поезд: идёт по рельсам, и сворачивать не собирается.

Но я не собиралась ждать до завтра.

План побега созревал у меня в голове последние два дня. Я вынашивала его, как наседка яйцо, прокручивала детали, перепроверяла маршруты. Влад уезжал каждый день после завтрака и возвращался к ужину или позже — я слышала звук его машины с третьего этажа. Марина в это время занималась хозяйством, а Глеб дежурил на первом этаже, но иногда отлучался в свой кабинет или на улицу. Если выбрать момент, когда Глеб курит на заднем крыльце (он курил каждый день в 11 утра и в 4 вечера; я заметила это, когда мыла окна на западной стороне), а Марина в подвале (я слышала, как она спускалась туда по стирке — шаги по бетонной лестнице, звук открывающейся железной двери), можно выскользнуть через чёрный ход и добежать до забора.

Я изучила сад из окна спальни Влада. Огромный, запущенный с одной стороны — там, ближе к лесу, и ухоженный с другой, где розы и стриженые кусты. За ним — лес. Густой, влажный, пахнущий грибами и прелой листвой. Если перелезть через забор, можно уйти в лес, выйти к трассе — километров пять, не