Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

— Пей, — сказал он, и к моим губам прижалась чашка. Тёплая, с чем-то сладким и терпким. Чай с мёдом. Мелисса.

Я пила маленькими глотками, обжигаясь, кашляя, проливая на грудь, но он держал чашку терпеливо, не дёргал, не торопил. Тепло разливалось по горлу, снимая боль. Исчезла тошнота, утих озноб.

— Горячо, — прошептала я.

— Терпи, — ответил Влад. — Мёд убивает бактерии.

— Ты врач?

— Нет. Но у меня была ангина в детстве. Мать поила меня чаем с мёдом.

Это был первый раз, когда он упомянул о своей семье. Я хотела спросить ещё, но не было сил. Глаза слипались, сознание уплывало в тёплую ватную темноту.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет легче.

Я заснула, и в этот раз сны были другими — тёплыми, тягучими. Я плыла по реке в лодке, а вокруг цвели лилии. Кто-то сидел на корме и держал меня за руку. Рука была большой, мужской, с длинными пальцами и кольцом из тёмного металла. Я не видела лица, но знала — это он.

Проснулась я оттого, что кто-то взбил подушку у меня за спиной и сказал:

— Открой рот.

Я открыла. В рот сунули градусник — электронный, пискнул через минуту.

— Тридцать девять и два, — сказал врач. Я даже не заметила, когда он вошёл. Невысокий, плотный, в очках, с медицинским саквояжем. — Ангина, да ещё какая. Лакунарная, гнойная. Смотреть надо, но, думаю, без антибиотиков не обойтись.

— Пропишите, — ответил Влад. Он стоял в ногах кровати, скрестив руки, и смотрел на врача так, будто тот был не доктором, а подсудимым.

— Цефтриаксон, уколы, — сказал врач, роясь в саквояже. — Пять дней. И постельный режим. Жаропонижающие — по температуре. Пить много, тёплое, мёд, лимон, никакого молока. Полоскать горло содой или ромашкой. Придётся потерпеть.

— Она потерпит, — сказал Влад.

Врач сделал мне укол — больно, в ягодицу. Я даже не пискнула, только сжала зубы. После укола стало легче — не сразу, но через полчаса жар спал, и я смогла осмысленно смотреть по сторонам.

Врач ушёл, получив от Влада конверт (явно не с медицинским полисом). Марина принесла завтрак — жидкую рисовую кашу на воде, компот, чай. Но есть не хотелось.

— Доктор сказал антибиотики, — напомнил Влад, садясь в кресло у камина. В его спальне горел огонь — настоящий, не декоративный. — И много тёплого питья. И лежать. Без разговоров.

— Я и так лежу, — ответила я.

— Замечательно.

Он взял телефон, начал читать. Я рассматривала его комнату — в первый раз, когда не было сил бояться или стесняться. Огромная, с тёмными панелями на стенах, с кроватью под балдахином (балдахин был тёмно-синим, почти чёрным), с камином из тёмного камня. На стенах — не картины, а фотографии. Чёрно-белые, большие. Городские пейзажи, мосты, реки. И одна — портрет женщины. Красивой, тёмноволосой, с грустными глазами.

— Это твоя мать? — спросила я.

Влад поднял взгляд от телефона.

— Да, — коротко ответил он.

— Она была красивая.

— Была, — согласился он. — Умерла от рака. Мне было пятнадцать.

— А отец? — спросила я, хотя уже знала, чем это кончится.

— Убили через год. Я уже рассказывал.

— Расскажи ещё, — попросила я.

Он молчал так долго, что я думала — не ответит. Но он заговорил, и голос его был тихим, ровным, без обычной стали.

— Я пришёл из школы. Обычный день, осень, как сейчас. Открываю дверь своим ключом — и слышу на кухне чужой голос. Думал, отец привёл кого-то из партнёров. Захожу — а там двое. В масках. Отец стоит на коленях. Один держит его за плечи, второй наводит пистолет в затылок. Я замер. Увидел меня. Один из них — тот, который держал — повернулся, и я увидел его глаза. Карие, с красными прожилками. Он сказал: «Закрой дверь, пацан, и вали отседова, если жить хочешь». Я не закрыл. Я стоял и смотрел, как пуля входит в затылок отца. Как он падает на пол. Как кровь заливает плитку. Я кричал — потом, уже на лестнице. Соседи вызвали полицию.

— Тебе было шестнадцать, — прошептала я. — Господи.

— Да, — кивнул Влад. — После этого я перестал спать. И перестал бояться.

— Ты нашёл их? Тех двоих?

— Нашёл, — просто сказал он. — Через два года. Они работали на конкурентов. Я не простил. И не забыл.

— Что ты с ними сделал?

Он усмехнулся криво.

— Неважно. Важно, что они больше не убивают отцов.

Я смотрела на него — на его руки, сжимающие подлокотник кресла, на его лицо, освещённое камином, на тени под глазами. Он не спал ночами, потому что видел отца на коленях. Он не доверял людям, потому что тот, у кого были карие глаза, сначала дружил с его отцом. Он стал тем, кем стал, потому что выживал.

И вдруг я перестала его бояться.

— Ты не монстр, — сказала я.

— Не обольщайся, — ответил он. — Я делал вещи, которые тебе даже не снились.

— Ты делал то, что должен был, чтобы выжить, — сказала я. — Это не одно и то же.

Он посмотрел на меня долгим взглядом — в котором смешались усталость, скепсис и что-то ещё, тёплое, спрятанное глубоко.

— Спи, Мелиса, — сказал он. — Утро вечера мудренее.

Он ушёл в ванную, я слышала шум воды. Потом он вернулся, переоделся в сухое — чёрную футболку и домашние брюки — и сел в кресло с телефоном.

Я смотрела на него сквозь ресницы, притворяясь, что сплю. Он был другим. Не тем ледяным монстром, который угрожал мне в пустом переулке. И не тем жестоким хозяином, который заставлял меня работать до седьмого пота. Он был… просто мужчиной. Уставшим, с тенью под глазами, с острыми скулами, которые делали его лицо почти красивым в неровном свете камина.

Я заснула снова, но на этот раз — спокойно, без снов.

Ночью я проснулась от жажды. Горло саднило, язык прилип к нёбу, хотелось пить так сильно, что я забыла, где нахожусь.

Я села на кровати, огляделась.

Комната была погружена в полумрак. Камин почти прогорел, остались только красные угли, которые отбрасывали тени на стены. В кресле у камина сидел Влад.

Он не спал. Телефон в его руке подсвечивал лицо снизу, и он выглядел как персонаж из фильма ужасов — бледный, с глубокими тенями под глазами, с острым профилем. Но фильм ужасов почему-то не пугал. Он был красив в этой жутковатой подсветке — как падший ангел, застывший между светом и тьмой.

— Ты чего? — спросила я. Голос звучал как скрип