Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

— Два пропали там, на границе. Таможня перехватила. Но не наши, а «рыжие».

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. «Рыжие» — это не цвет волос. Это была кличка. Конкуренты, враги, люди, с которыми Влад воевал за что-то такое большое, что контейнеры исчезали на границе, а «человек, который заговорил»... но об этом позже.

— «Рыжие» — это кто? — спросил Влад, и его голос стал опасным. Тихим, как перед бурей. Я видела его лицо в профиль — ни одной эмоции, только ледяная маска. Но кончики пальцев, лежащие на колене, чуть подрагивали.

— Из «Красного лиса». Ты знаешь их. Не наши конкуренты, не партнёры — крысы. — Клим вытер рот тыльной стороной ладони, оставив на щеке крошку. — Перехватили два контейнера с… — он посмотрел на меня, и его маленькие глазки сузились. — С оборудованием.

Оборудование. Груз. «Рыжие». Я сидела, не поднимая головы, и каждое слово врезалось в память, как гвоздь в доску. Я чувствовала, как они прожигают мой мозг. Если я когда-нибудь сбегу отсюда, я смогу рассказать полиции всё. И Влад это знал. И всё равно оставил меня здесь.

Он либо безумец, либо у него был план, о котором я пока не догадывалась.

— Человек, который заговорил, — продолжал Клим так же буднично, как если бы говорил о погоде, — он уже на небесах. Не переживай, свои проблемы мы решили.

«На небесах». Эвфемизм, за которым стояла смерть. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Представила того водителя — обычного мужика, который испугался, пошёл в полицию, и за это... его отправили «на небеса». Мои пальцы вцепились в подол платья, но я заставила себя не шевелиться.

— Кто говорил? — спросил Влад. В его голосе не было ни гнева, ни одобрения. Только информация.

— Водитель контейнера. Простой мужик, испугался, пошёл в полицию. — Клим показал жестом — пальцы сжались, изобразив что-то, что лучше не изображать за обедом. Его перстень сверкнул в свете люстры. — Но мы успели. С полицией тоже договорились. Замнут.

Он говорил об этом так, как говорят о сломанной кофеварке — досадно, но не смертельно. Человеческая жизнь стоила для него не больше, чем испорченный контейнер с «оборудованием».

Влад молчал. Долго. Я слышала, как на кухне звенит посуда — Марина мыла что-то, не подозревая, какой разговор идёт в столовой. Клим налил себе ещё чаю из кувшина, откусил брускетту — смачно, неаккуратно, крошки посыпались на скатерть. Он не пользовался салфеткой, только вытирал рот ладонью.

— Плохо, — сказал наконец Влад. — Если «рыжие» взяли два контейнера, они узнают содержимое. Это проблема.

— Какая проблема? — усмехнулся Клим. — Они не узнают ничего нового. То, что мы возим, не первый год. Рынок большой, всем хватит.

— Не всем, — отрезал Влад. В его голосе зазвенел металл. — Им — не хватит. Я хочу убрать конкурентов.

Клим поперхнулся чаем. Зелёная жидкость брызнула на скатерть, оставив тёмные разводы. Он закашлялся, забарабанил себя кулаком в грудь.

— Убрать? — переспросил он, когда откашлялся. — Влад, ты рехнулся? «Красный лис» — это не шуточки. У них пушки, люди, крыша в ФСБ. Ты не выиграешь.

— Выиграю, — спокойно сказал Влад. — У меня есть план.

Его взгляд скользнул по мне — коротко, остро, как лезвие. Я почувствовала этот взгляд даже сквозь опущенные ресницы. И поняла: я — часть его плана. Но как? Я ничего не умею. Я не шпион, не воровка, не убийца. Я просто горничная, которая хорошо готовит яйца пашот.

Или не просто горничная?

Мысль обожгла, как удар током.

Влад не случайно оставил меня в этой столовой. Он хотел, чтобы я услышала не только угрозы и цифры, но и его уверенность. Он показывал мне, какой он сильный, расчётливый, опасный. Чтобы я боялась. Чтобы я не посмела предать.

Но зачем ему моя верность? Он мог просто запереть меня в подвале и забыть. Нет. Он хотел, чтобы я осталась здесь добровольно. Чтобы я стала своей.

«Ты нужна мне, Мелиса», — сказал он тогда на кухне. Я думала, это была шутка. А теперь понимала — нет.

Я вышла на кухню за горячим.

Там кипела работа. Марина наливала суп в тарелки — крем-суп из тыквы, который я готовила сегодня утром. Я собственноручно чистила тыкву, резала кубиками, пассеровала лук с имбирём. Суп получился бархатистым, оранжевым, с каплей сливок и жареными семечками тыквы сверху.

— Возьмите, — сказала Марина, подавая мне поднос. — И не стойте слишком близко к столу. Клим машет руками, когда говорит.

Я кивнула и вернулась.

Клим говорил что-то про таможню, про начальника, про «сделаем из него котлету». Влад слушал, покачивая ногой. Я поставила тарелки на стол — сначала перед Владом (суп в его любимой тарелке, неглубокой, с широкими краями), потом перед Климом (он ел из супницы, потому что «так мужицки»). Разложила ложки — большие, столовые, серебряные.

— Итак, — сказал Влад, поднося ложку ко рту. — План такой. Мы берём под контроль северный порт. «Рыжие» там хозяйничают, но у них скоро закончится контракт. Я договорился с портовым начальством. Они отдадут нам склады, если мы уберём одного человека.

— Кого? — спросил Клим, не пережёвывая.

— Начальника таможни. Он крышует «Красного лиса». Без него «рыжие» останутся без прикрытия.

Клим задумчиво покрутил свой перстень. Камень блеснул в свете люстры — чёрный, как зрачок удава.

— Таможня — это серьёзно. Если его убрать — поднимется шум.

— Не убрать, — поправил Влад. — Убрать с должности. У меня есть компромат. Фото, видео, счета в офшорах. Я солью это в прокуратуру через подставного журналиста. Таможенника уволят, посадят. «Рыжие» останутся без гладиатора, северный порт перейдёт нам.

Клим кивнул. Расклад ему нравился. Он отставил пустую супницу, вытер рот салфеткой (впервые за вечер) и спросил:

— А груз, который перехватили?

— Потеря, — пожал плечами Влад. — Не смертельная. Но я хочу, чтобы ты разузнал, кто из наших работает на «рыжих». Информация могла уйти только через предателя.

— Не нравится мне это слово, — буркнул Клим.

— А мне не нравится терять контейнеры, — ответил Влад.

Они замолчали. Я принесла второе — запечённую рыбу с овощами. Лосось, замаринованный в лимонном соке и розмарине, запечённый в фольге, чтобы остался сочным. Овощи — брокколи, цветную капусту, морковь — я бланшировала и обжарила на сливочном масле. Пахло так, что у меня самой потекли слюнки, хотя я не ела горячего — только крошки после подачи.

Поставила тарелки, убрала пустые. Клим смотрел на меня, пока я наклонялась, и его взгляд был липким, как патока, которая течёт по банке. Я чувствовала его на своей шее, на плечах, на спине. Мне