Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

— Ты не боишься, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— Боюсь, — ответила я. — Но страх не мешает мне думать. А я думаю, что ты мне не враг. Враг бы уже убил. Или избил. Или запер в подвале — у тебя там полно места. А ты дал мне комнату, еду, возможность мыться каждый день. Значит, я тебе нужна не для того, чтобы мучить.

— Может, я просто экономный, — сказал он. — Новую горничную нанимать дороже.

— Врёшь, — сказала я.

Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которая делала его почти красивым. Кривой, асимметричной, с одной стороны губ — как будто мир всегда был к нему несправедлив, и он привык смеяться над ним в ответ.

— Ты опасно умна, Мелиса.

— Меня зовут Алиса, — ответила я. — И я не твоя Мелиса.

Он развернулся, открыл дверь и вышел. Не обернулся. Даже шаг не замедлил.

Я осталась стоять в комнате без окон, прижимаясь спиной к холодной стене, и только сейчас поняла, что у меня дрожат колени. Дрожат так сильно, что я еле держусь на ногах.

Я не боялась. Но адреналин кипел в крови, и я чувствовала себя так, будто пробежала марафон, а потом ещё подняла штангу.

«Ты бы уже убил, если б хотел. Зачем тебе горничная-свидетель?».

Я произнесла эти слова, не думая. И только сейчас поняла, насколько они были правдой.

Влад не убийца — по крайней мере, не в том смысле, который я вкладывала в это слово. Он был расчётливым, холодным, жестоким — но не бессмысленно жестоким. Он не уничтожал то, что могло принести пользу.

А я могла принести пользу.

Но какую?

Я поднялась к себе, в свою каморку под крышей. Скинула туфли (ноги гудели, пальцы стёрты в кровь), развязала фартук, повесила платье на плечики. Включила лампу под зелёным абажуром — она давала мало света, но мне и не нужно было много. Я легла на кровать, укрылась тонким одеялом и долго смотрела в потолок.

Потолок был низким, с трещиной, идущей от лампы к углу. Я считала трещины, как овец, чтобы уснуть. Не получалось.

В голове крутились обрывки разговора. «Груз», «восемь контейнеров», «северный порт», «Красный лис». И слова Клима: «человек, который заговорил, уже на небесах».

Не на небесах, поправила я мысленно. Убит. За что? За то, что пошёл в полицию? Или за то, что не договорился с Владом? И какое отношение это имело ко мне?

И главное — я теперь тоже знала. Я была такая же, как тот водитель. Разница только в том, что меня пока не убрали.

Но надолго ли?

Я закрыла глаза и постаралась уснуть.

Не получилось. Вспоминала его лицо в дюйме от моего. Его дыхание. Его слова: «Красивой головы, кстати».

Он назвал мою голову красивой. Среди угрозы, среди ледяного тона — комплимент. Или проверка. Или он просто не смог удержаться.

Я ненавидела его за то, что он делал со мной. Но ещё больше я ненавидела себя за то, что мне было не всё равно.

Засыпая, я услышала, как за окном снова заурчали моторы. Ночные гости. Внедорожники. Шаги. Голоса. Скрип двери в подвал.

Но теперь я не боялась. Я лежала в темноте и думала.

Влад не врал. Он не хотел меня убивать. Иначе убил бы. Но он и не был добрым самаритянином. Я нужна была ему для чего-то, чего я пока не понимала.

Но я собиралась это выяснить.

И, возможно, использовать против него.

Потому что теперь у меня был козырь. Я знала о нём то, что он не хотел, чтобы знали другие. Я слышала его планы, его цифры, его отношения с Климом. Я видела его уязвимость — может быть, единственную: его странную, необъяснимую потребность держать меня рядом.

И пока он не понимал, как я опасна.

«Ты опасно умна, Мелиса».

Умна. Он сказал это почти с уважением.

Я улыбнулась в темноте и уснула.

Впервые за шесть дней — без кошмаров.

Глава 7

Болезнь подкралась незаметно, как вор в ночи. Я списала утреннюю слабость на недосып, першение в горле — на сухой воздух в доме, ломоту в теле — на вчерашнюю уборку трёх террас. Но к полудню седьмого дня моего заточения я поняла: это не усталость. Это ангина.

Всё началось с того, что я мыла окна в гостевой спальне на втором этаже. Окна там были старые, сквозняк гулял знатный — из всех щелей дуло так, что шторы ходили ходуном. Марина велела проветривать комнату перед уборкой, но забыла сказать, что нужно закрыть дверь в коридор, чтобы не создавался сквозняк. Я открыла окно, и ледяной ветер сентября, пахнущий прелыми листьями и дождём, ворвался в комнату. Я вымыла стёкла, протёрла подоконники, сменила постельное бельё — и всё это время стояла под этим проклятым ветром.

Помню, как стучали зубы, как немели пальцы, когда я нажимала на пульверизатор со стеклоочистителем. Холод пробрался под форму, под фартук, под тонкую хлопковую блузку — и поселился там, в груди, как ледяной ком. Я торопилась, думая, что быстрее закончу — быстрее согреюсь. Глупость. Вместо того чтобы закрыть окно или надеть свитер, я упрямо продолжала натирать стёкла до блеска.

К одиннадцати, когда я спустилась накрывать на стол к обеду, у меня уже начала кружиться голова.

— Ты бледная, — заметила Марина, когда я поставила тарелку на стол с такой силой, что суп едва не выплеснулся. — Выспалась плохо?

— Нормально, — ответила я, проглатывая комок в горле. Глотать было больно — как будто внутрь засунули наждачную бумагу, — но я не подала виду. Я не хотела, чтобы Марина сочла меня слабой. Она и так смотрела на меня как на обузу.

Влад обедал в обычном своём молчаливом режиме. Съел суп, рыбу, выпил компот. На меня посмотрел мельком, но ничего не сказал. Я стояла у стены, сложив руки, и чувствовала, как с каждой минутой мир становится всё более размытым. Контуры предметов плыли, звуки доносились словно из-под воды. Я покрепче сжала пальцы — костяшки побелели — и заставила себя не шататься.

После обеда я убирала со стола, и руки дрожали так сильно, что я разбила чашку. Фарфоровую, тонкую, с золотым ободком — из того самого парадного сервиза, который я чистила на второй день.

Звук падения — звон, треск — прозвучал как выстрел в тихой столовой. Осколки разлетелись по паркету, заблестели, как мелкие льдинки.

— Я… — начала я, глядя на