Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

Я шла по саду, чувствуя, как роса пропитывает мои туфли (я надела их, когда слезала с дерева), как холодный ветер обдувает лицо, как внутри меня всё переворачивается от мысли: он поцеловал меня. Он, мой тюремщик, мой мучитель, человек, который держал меня взаперти — поцеловал меня, как любовник, а не как хозяин.

Что это значило?

На полпути к дому я остановилась, прислонилась к стволу старого дуба. Ноги дрожали, и не только от усталости. В глазах защипало — я не знала, от слез или от ветра.

Влад подошёл, встал рядом. Не касался, но я чувствовала его присутствие — спиной, затылком, каждой клеточкой.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Нет, — ответила я честно. — Я не в порядке. Я в доме у человека, который держит меня взаперти. Я больна. Я пыталась сбежать. И этот же человек поцеловал меня. Какой, чёрт возьми, порядок?

Он молчал.

— Я не понимаю тебя, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Ты говоришь, что я тебе нужна, но не знаешь зачем. Ты целуешь меня, а потом говоришь забыть. Ты лечишь меня, а потом угрожаешь. Кто ты?

— Сложный вопрос, — ответил он, и в его глазах промелькнула тень улыбки. Но улыбка была горькой, как полынь.

— Ответь.

— Я не могу, — сказал он. — Потому что сам не знаю ответа.

Он сделал шаг вперёд, обогнал меня и пошёл к дому, не оглядываясь.

Я пошла за ним.

В доме я прошла на кухню. Марина стояла у плиты, варила суп. Увидев меня — мокрую, в траве, с покрасневшими губами, с растрёпанными волосами — она не сказала ни слова. Только поджала губы — уже привычно.

— Идите в душ, — сказала она. — Я принесу чай.

Я кивнула и поднялась в свою комнату. Не в спальню Влада — в свою каморку под крышей. Сбросила мокрую одежду на пол, встала под горячий душ и долго стояла, прижавшись лбом к кафельной стене.

«Ты сам меня поцеловал, псих».

Зачем я это сказала? Зачем не промолчала? Теперь он думает, что я не против. Что я хочу этого. Что я…

Я не хотела. Не должна была хотеть.

Но кого я обманывала?

Я вышла из душа, надела халат — тот самый, который он дал мне в первую ночь, и села на кровать. Простыни были свежими, пахли лавандой, но я чувствовала только его запах — на своей коже, на своих губах. Он впитался в меня, как яд, который невозможно вывести.

Марина принесла чай с мелиссой, поставила на тумбочку.

— Выпейте, — сказала она. — Успокоитесь.

— Откуда вы знаете, что я нервничаю?

— У вас губы припухли, — ответила Марина. — И следы травы на коленях. Не надо быть детективом.

— Марина… — начала я.

— Ничего не говорите, — перебила она. — Я старая женщина, я видела многое. Влад — не подарок. Но он не злой. Он просто не умеет иначе.

— Я не собираюсь его оправдывать, — сказала я, хотя в глубине души уже оправдывала.

— И не надо, — ответила Марина и вышла.

Я пила чай и думала.

Побег не удался. Я знала это с того момента, как увидела замок на калитке. Но я узнала важное: Влад не хочет меня отпускать, и причина не в деньгах. Ему нужна я — непонятно зачем, непонятно почему.

Но самое страшное — я не хотела уходить. Не хотела уходить от этого поцелуя, от его запаха, от его глаз, в которых подо льдом была бездна.

Я ненавидела себя за это.

В тот вечер Влад ужинал в одиночестве, в малой столовой. Я подавала на стол, стараясь не смотреть на него. Руки дрожали, когда я ставила тарелку, и суп чуть не расплескался. Он не смотрел на меня.

Потом, когда я собирала посуду, он сказал:

— Завтра поедешь со мной в город.

— Зачем? — спросила я, не поднимая головы.

— Нужно купить тебе одежду. И телефон.

— Ты возвращаешь мне телефон?

— Ты не заслужила, — ответил он. — Я куплю новый. С моим номером. Чтобы я мог отслеживать, где ты.

— Ты будешь следить за мной через телефон?

— Да, — сказал он без тени смущения.

— Это незаконно.

— А ты слышала разговор про «Красного лиса»? — спросил он. — Тоже незаконно. Но мы оба знаем, что закон и справедливость — не одно и то же.

Я промолчала. Он был прав — и это бесило.

— Влад, — позвала я, когда уже выходила из столовой.

Он поднял на меня глаза. В них не было льда — только усталость и что-то похожее на боль.

— М?

— Почему ты поцеловал меня?

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Десять. Двадцать. Тридцать.

— Потому что я слабак, — ответил он наконец. — Потому что ты пахнешь мелиссой. Потому что ты не боишься меня. Потому что ты назвала меня психом, когда я угрожал тебе. Потому что я не спал с шестнадцати лет, а когда ты лежала в моей постели, я спал. Три часа. Впервые за двенадцать лет.

Он замолчал. Я стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руках грязную тарелку.

— Не строй из этого роман, Мелиса, — сказал он. — Это ничего не значит. Я не умею любить. Не умею заботиться. Всё, что я умею — это брать, контролировать и защищать. Ты не захочешь быть с таким.

— Ты меня не спрашивал, чего я хочу, — сказала я тихо.

— А что ты хочешь? — спросил он, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Ты хочешь домой. Ты хочешь к маме, к своей кровати, к своей жизни. Ты хочешь забыть, что такое «Майбах» и «пашот» и «серебро чистить пастой». Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя. Я знаю. Я читаю тебя как открытую книгу.

— Не могу, — сказал он.

— Не можешь или не хочешь?

— И то, и другое, — ответил он и отвернулся к окну.

Я развернулась и ушла.

В своей комнате я села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. Обои были с мелким цветочком, выцветшие, местами отклеившиеся по углам. Я смотрела на эти цветы и не видела их.

Он поцеловал меня. Он сказал, что спал, когда я лежала рядом. Он сказал, что я пахну мелиссой и что не умеет любить.

Это было признание. Самое нелепое, самое пугающее признание в моей жизни.

И я не знала, что с ним делать.

За окном темнело. Сентябрьский вечер был холодным, и в комнату тянуло сквозняком. Я натянула одеяло до подбородка. Внедорожники сегодня не приехали —