Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

— Здесь нет волков, — возразила я, хотя в лесу действительно могли быть бродячие собаки или даже лисы.

— Есть. Я привёз их из Сибири, чтобы охраняли участок, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом.

Я не поняла, шутит он или нет. С ним никогда нельзя было понять. Он говорил такие вещи ледяным голосом, без единой эмоции, и я просто не могла определить, где правда, а где издевательство.

— Иди ко мне, — сказал он уже мягче, протягивая руку. — Не позорься.

Я замерла на секунду. Ветка подо мной угрожающе скрипела. Руки начали неметь. Колючая проволока была так близко, что я чувствовала запах железа.

А потом ветка треснула.

Я не услышала треска — я всем телом ощутила, как древесина расходится подо мной, как теряет прочность, как мир уходит из-под ног.

Я полетела вниз.

Влад поймал меня.

Не так, как в кино — в красивых объятиях. Он просто схватил меня за талию, прижал к себе и развернулся, чтобы смягчить падение. Мы оба упали на землю, перекатившись по мокрой траве. Я оказалась снизу, он — сверху, нависая надо мной на локтях.

Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга.

Я смотрела в его серые глаза и не могла дышать. Не от испуга — от того, что они были слишком близко. Я видела в них отражение неба, проплывающего надо мной, и что-то тёмное, глубокое, как колодец без дна.

Он смотрел на меня — так же, как тогда в кабинете, когда я держала его пиджак. Только теперь не было гнева. Не было холода. Было что-то другое — тёмное, голодное, то, что он прятал под маской ледяного спокойствия.

Я чувствовала его вес — твёрдый, горячий. Чувствовала его дыхание на своей щеке — рваное, прерывистое. Чувствовала его пальцы, вцепившиеся в мою талию.

— Отпусти, — прошептала я, хотя в глубине души не хотела, чтобы он отпускал.

— Сейчас, — ответил он хрипло, почти неслышно.

Но не отпустил.

Искра.

Я почувствовала её раньше, чем поняла, что происходит. Электричество между нами — настоящее, почти физическое, как разряд молнии. Оно пробежало от его пальцев к моей талии, от его груди к моей, заставило моё сердце биться быстрее, а его — замереть.

Искра полыхнула, и мир сузился до двух глаз — серых, с чёрными точками зрачков.

Влад наклонился и поцеловал меня.

Целовал грубо, требовательно, без нежности — как будто хотел взять то, что принадлежало ему по праву. Его губы были горячими и твёрдыми, и он прикусил мою нижнюю губу, и я вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, что всё тело отозвалось на этот поцелуй как на спасательный круг.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была ударить, закричать, вырваться. Я должна была ненавидеть его — этого человека, который держал меня взаперти, который издевался надо мной, который угрожал моей семье.

Но я не сделала ничего.

Я просто лежала, прижатая к сырой земле, чувствуя его вес, его запах (дым, кожа, мороз — тот самый, от которого кружилась голова в кабинете), его губы на своих губах, и таяла.

Одна его рука скользнула по моей шее, пальцы запутались в волосах. Другая сжимала мою талию так сильно, что, наверное, останутся синяки. Его язык требовал ответа, и я — о, позор мне — ответила. Мои губы приоткрылись, и мир взорвался сотней солнц.

Это длилось несколько секунд — или вечность. Не знаю. Время остановилось, рассыпалось на осколки, как та чашка из сервиза восемнадцатого века, которую я разбила в день болезни. Осколки кружились в воздухе, отражая солнце, и я вместе с ними.

Потом Влад отстранился.

Резко, как будто его ударило током. Откатился в сторону, сел на траве, запустил руку в волосы и сжал их у корней.

— Забудь, — сказал он, не глядя на меня. Голос его был глухим, сорванным, чужим. — Я не карусель для школьниц.

Я села, обхватив колени руками. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле, в голове шумело, а внизу живота пульсировало что-то тёплое и запретное.

Стыд. Горячий, липкий стыд заполнил меня, когда я осознала: я не только не сопротивлялась — я отвечала. Я хотела этого.

Но злость, накопившаяся за десять дней, оказалась сильнее стыда.

— Ты сам меня поцеловал, псих, — сказала я, и в моём голосе прозвучал вызов.

Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах был лёд — снова лёд, который я ненавидела и боялась. Но подо льдом я увидела что-то ещё — растерянность, может быть, даже страх.

— Вставай, — сказал он. — Вернёмся в дом.

— Нет, — ответила я, хотя понимала, что проиграла. — Я не вернусь. Я хочу уйти.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он и встал, протягивая мне руку. — Не сейчас. Ты больна. Ты слаба. Ты не дойдёшь до трассы.

— Это моё дело.

— Это моё дело, потому что ты моя должница, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Я не позволю тебе сбежать и умереть в лесу от пневмонии. Тогда я точно не получу свои деньги.

— Тебе не нужны деньги, — сказала я, принимая его руку (потому что колени дрожали, и я действительно не могла встать сама). — Тебе нужна я.

Он замер. Его пальцы сжали мою ладонь, и я почувствовала, как по его телу пробежала дрожь — неуловимая, как тень облака на земле.

— С чего ты взяла?

— Ты мог получить деньги через суд. Ты мог взять мою рассрочку. Ты мог оставить меня в покое. Но ты привёз меня сюда, поселил в своём доме, заставил работать, а потом выхаживал, когда я заболела. Зачем? Только не говори, что тебе нужна горничная. Ты можешь нанять профессиональную прислугу.

Влад молчал. Долго. Так долго, что я слышала, как падают листья с яблони, как где-то в лесу кричит птица. Его лицо было непроницаемым, но его рука — та, что держала мою — дрожала.

— Ты права, — сказал он наконец, и его голос был тише, чем обычно. — Мне нужна не горничная.

— А кто?

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в этой прямоте было что-то болезненное, обнажённое.

— Не знаю, — ответил он. — Пока не знаю.

Он отпустил мою руку, и я, пошатываясь, пошла к дому. Плечо саднило — я ушиблась при падении. Подошвы носков промокли насквозь. В груди щемило от обиды и от чего-то ещё — от сожаления, что он остановился.

Он не