Ты скрыла от меня сына - Лиссбет Котцова

холодно.

Я коснулась его лба — и сердце сразу упало.

Горячий.

— Мам, я не хочу в садик, — прошептал он.

— Не пойдёшь, малыш.

Я достала градусник.

Тридцать восемь и семь.

Господи.

Только не сейчас.

Только не в эти два дня ожидания результата.

Я позвонила на работу, потом врачу, потом Лере. Всё делала на автомате: лекарства, вода, влажное полотенце, тёплый плед.

Миша лежал на диване, бледный, с огромными глазами.

— Мам, ты не уйдёшь?

— Нет. Конечно нет.

— А Андрей придёт?

Я застыла с ложкой сиропа в руке.

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Он бы, наверное, принёс машинку.

Меня резануло.

— Миша…

— Он хороший, мам.

Я отвернулась.

— Выпей лекарство.

Телефон лежал на кухне.

Я смотрела на него почти час.

Не звони.

Не проси.

Не открывай дверь.

Но когда температура поднялась до тридцати девяти и Миша начал плакать, что болит голова, я сломалась.

Пальцы сами нашли номер.

Он ответил сразу.

— Ника?

Голос тревожный.

Будто ждал.

— Миша заболел, — сказала я хрипло.

Пауза.

Короткая.

— Я еду.

— Не надо, я просто…

— Я еду, — повторил он.

И отключился.

Через двадцать минут он был у двери.

С пакетом из аптеки, бутылкой воды, детским морсом, каким-то нелепым плюшевым львом и лицом мужчины, который плохо скрывает страх.

— Как он? — спросил с порога.

— Температура высокая.

Он вошёл, снял пальто, будто уже имел право быть здесь.

Я хотела возмутиться.

Не смогла.

Миша открыл глаза, когда Андрей подошёл к дивану.

— Привет, чемпион, — тихо сказал Захаров.

Миша слабо улыбнулся.

— Ты пришёл.

— Конечно.

Это «конечно» ударило прямо в грудь.

Так просто.

Так неправильно.

Так нужно.

Андрей присел рядом, осторожно коснулся его руки.

— Слышал, ты решил устроить маме испытание?

— Я не специально.

— Знаю.

Он говорил мягко. Спокойно. Совсем не так, как со мной.

Я стояла рядом и не могла отвести взгляд.

Потому что в эту минуту увидела не врага.

Не бывшего мужа.

Не человека, который угрожал судом.

А мужчину, который смотрел на больного ребёнка так, будто у него самого болит.

— Я привёз льва, — сказал он. — Он, говорят, охраняет от температуры.

Миша слабо рассмеялся.

— Львы не лечат.

— Этот лечит. У него лицензия.

— Где?

— В пакете забыл.

Миша улыбнулся шире.

А я отвернулась к окну.

Потому что глаза защипало.

Потому что это была обычная сцена.

Почти семейная.

И именно поэтому невыносимая.

Врач ушёл через час.

Сказал — вирус, наблюдать, сбивать температуру, много пить.

Андрей всё это время был рядом.

Не лез.

Не командовал.

Просто делал, что нужно.

Подавал воду. Держал Мишу, пока я меняла футболку. Искал зарядку для термометра. Молча убрал со стола чашки, когда я забыла.

И чем спокойнее он был, тем сильнее я ломалась.

После лекарства Миша уснул.

А мы остались на кухне.

Вдвоём.

Я опёрлась ладонями о стол, чувствуя, что едва держусь.

— Спасибо, — сказала тихо.

Андрей замер.

Наверное, не ожидал.

— Не за что.

— Есть за что.

Он посмотрел на меня.

Усталый.

Напряжённый.

Слишком близкий.

— Ника…

— Не надо.

— Я ничего не сказал.

— Ты всегда говоришь даже молчанием.

Он усмехнулся.

Слабо.

Почти нежно.

И от этого стало хуже.

— Ты совсем не спала?

— Спала.

— Врёшь.

Я закрыла глаза.

— Не начинай.

— Ты падаешь с ног.

— Я мать. Это нормально.

— Нет, — тихо сказал он. — Ненормально всё тянуть одной.

Я резко открыла глаза.

— Не надо жалости.

— Это не жалость.

— А что?

Он подошёл ближе.

Медленно.

— Боль.

Я сглотнула.

— Чья?

— Моя. Твоя. Наша.

Слово «наша» повисло между нами.

Я отступила, но упёрлась спиной в кухонную тумбу.

— У нас больше нет «наша».

— Есть Миша.

— Не произноси его так.

— Как?

— Будто он уже твой.

Андрей замолчал.

Потом тихо сказал:

— А если он мой?

Я закрыла лицо руками.

— Не сейчас.

— Когда?

— Не сейчас, Андрей.

Имя сорвалось само.

Он услышал.

Я почувствовала это по тишине.

Когда опустила руки, он смотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание.

— Повтори, — сказал он хрипло.

— Нет.

— Ника.

— Это ничего не значит.

— Для меня значит.

Я покачала головой.

— У тебя есть Алиса.

Он резко помрачнел.

— Не надо.

— Почему? Неудобно?

— Потому что это сложнее, чем ты думаешь.

— Нет. Всё очень просто. Она твоя невеста. Я бывшая жена. Миша — ребёнок, которого ты, возможно, хочешь признать. Вот и всё.

— Не вот и всё.

— Именно всё.

Он вдруг подошёл вплотную.

Я замерла.

— Тогда почему ты позвонила мне сегодня?

Я открыла рот.

И закрыла.

— Потому что Миша заболел.

— Лере могла позвонить. Кириллу. Врачу. Кому угодно.

— Не надо.

— Но позвонила мне.

— Я ошиблась.

Его лицо стало жёстче.

— Не ври хотя бы сейчас.

— Я не вру.

— Ника.

— Я позвонила, потому что испугалась! — сорвалась я. — Потому что он спросил про тебя! Потому что я устала быть одной! Доволен?

Он побледнел.

— Нет.

Слово прозвучало тихо.

Почти больно.

— Я не доволен тем, что ты была одна.

— Поздно.

— Перестань говорить это слово.

— А что мне говорить? Что ты вовремя? Что пришёл, когда всё ещё можно было спасти?

— Я здесь сейчас.

— А завтра?

Он замолчал.

Я усмехнулась сквозь боль.

— Вот.

— Завтра тоже.

— Не обещай.

— Я не обещаю того, чего не сделаю.

— Ты уже обещал.

Он вздрогнул.

Я знала, куда ударила.

Когда-то он обещал: «Я всегда буду рядом».

А потом рядом не оказался.

Даже если не изменял.

Даже если всё было ложью его матери.

Даже если мы оба стали жертвами чужих игр.

Боль от одиночества всё равно была настоящей.

Андрей медленно поднял руку.

Коснулся моей щеки.

Я должна была отстраниться.

Должна была.

Но не смогла.

Его пальцы были тёплыми.

Осторожными.

Так он не касался меня очень давно.

— Я был идиотом, — сказал он тихо.

Слёзы снова выступили на глазах.

— Да.

— Гордым.

— Да.

— Слепым.

— Да.

Он провёл большим пальцем по моей скуле, стирая слезу.

— Но я не разлюбил тебя.

Мир остановился.

Я смотрела на него и не могла вдохнуть.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что рядом твоя невеста.

— Я разберусь с Алисой.

— Я не запасной вариант.

— Ты никогда им не была.

— Ложь.

— Нет.

Я качнула головой.

— Ты не имеешь права приходить сюда, быть таким с Мишей, трогать меня, говорить это… А потом уходить в другую жизнь.

— Я не уйду.

— Уйдёшь.

— Нет.

— Уйдёшь, Андрей! Все уходят!

Я сама не поняла, когда начала плакать снова.

Он обхватил моё лицо ладонями.

— Я не все.

— Для меня ты хуже, чем все.

Он замер.

Я прошептала:

— Потому что от всех я не ждала, что они останутся.

Он закрыл глаза, будто мои