Ты скрыла от меня сына - Лиссбет Котцова

приказа. Не было холодной уверенности.

Там было что-то растерянное.

Почти живое.

Почти больное.

— Мам, ты опять грустная.

Я присела перед ним.

— Я просто думаю.

— О плохом?

Я прикоснулась к его щеке.

— О сложном.

— А сложное — это плохое?

— Не всегда.

— Тогда не грусти.

Он обнял меня за шею.

Крепко.

Так, как умеют только дети — всем собой, без страха, без защиты.

И я снова поняла: вот он, мой мир.

Не квартира.

Не работа.

Не прошлое.

Он.

Миша.

И если ради него нужно будет снова соврать — я совру.

Если нужно будет уйти — уйду.

Если нужно будет встать против Захарова — встану.

Даже если сердце будет проситься к нему обратно.

Вечером я пыталась жить нормально.

Разогрела суп.

Постирала вещи.

Нашла под диваном потерянного робота.

Почитала Мише сказку про храброго медвежонка, который искал дорогу домой.

Он уснул быстро.

А я осталась сидеть на краю его кровати, глядя на него.

Сегодня Андрей впервые увидел его не издалека.

Не мельком.

А по-настоящему.

И я видела, как это ударило по нему.

Я видела, как он сдержался, чтобы не подойти ближе. Как не задал лишних вопросов. Как не сказал ничего, что могло бы напугать Мишу.

И это было хуже, чем если бы он сорвался.

Потому что теперь мне было сложнее ненавидеть его.

Я тихо вышла из детской.

На кухне телефон лежал экраном вверх.

Я знала, что он напишет.

Чувствовала.

И всё равно вздрогнула, когда экран загорелся.

Захаров:

Спасибо.

Одно слово.

Всего одно.

А у меня дрогнули пальцы.

Я долго смотрела на сообщение.

Потом написала:

Это ничего не меняет.

Ответ пришёл почти сразу.

Захаров:

Меняет.

Я закрыла глаза.

Нет.

Нет, не меняет.

Не должно.

Я набрала:

Ты видел его пять минут. Не придумывай себе ничего.

Пауза.

Потом:

Захаров:

Поздно.

Сердце болезненно сжалось.

Я бросила телефон на стол, будто он обжёг мне руку.

Поздно.

Какое страшное слово.

Для нас всё всегда было поздно.

Поздно остановиться.

Поздно простить.

Поздно сказать правду.

Поздно не любить.

Телефон снова завибрировал.

Захаров:

Нам нужно поговорить. Без адвокатов. Без Алисы. Без твоего соседа.

Я усмехнулась сквозь боль.

Конечно.

Его задел Кирилл.

Даже сейчас.

Даже с невестой.

Даже после всех этих лет.

Кирилл не мой сосед в том смысле, в каком ты думаешь.

Я отправила и тут же пожалела.

Зачем объясняюсь?

Почему мне важно, что он думает?

Ответ пришёл через минуту.

Захаров:

А в каком смысле?

Я прикусила губу.

Ревность.

Грубая, живая, настоящая.

Я должна была почувствовать злость.

Но почувствовала другое.

Тепло.

Глупое.

Ненужное.

Запретное.

Ни в каком, Захаров. Это не твоё дело.

Захаров:

Всё, что касается тебя и Миши, теперь моё дело.

Я резко встала.

Нет.

Вот он.

Настоящий.

Властный.

Собственник.

Мужчина, который даже заботу превращает в контроль.

Я набрала:

Не смей так говорить.

Он не ответил сразу.

Прошло пять минут.

Десять.

Я уже решила, что разговор окончен, когда пришло новое сообщение.

Захаров:

Я стою внизу. Выйди на десять минут.

Сердце упало.

Я подошла к окну.

И увидела его.

У подъезда.

Один.

Без машины рядом.

В тёмном пальто, с телефоном в руке.

Он поднял голову, будто почувствовал мой взгляд.

Я отшатнулась от окна.

Господи.

Нет.

Не надо.

Я не должна.

Миша спит.

Ночь.

Я устала.

Я на грани.

Именно поэтому нельзя.

Именно поэтому я через минуту уже надевала куртку.

На улице было холодно.

Сырой майский вечер лип к коже, ветер трепал волосы, а Захаров стоял у фонаря и смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в этом дворе.

— Десять минут, — сказала я.

— Хорошо.

Он не подошёл.

И это насторожило сильнее, чем если бы подошёл.

— Что тебе нужно?

— Узнать, почему.

Я скрестила руки на груди.

— Почему что?

— Почему ты скрыла его.

Я отвела взгляд.

— Мы уже говорили.

— Нет. Ты бросала фразы. Уходила. Врала. Сейчас скажи нормально.

— Нормально? — я усмехнулась. — После всего, что ты устроил?

— После того, как я увидел сегодня мальчика, который может быть моим сыном, я имею право знать.

Может быть.

Он всё ещё сказал «может быть».

Но глаза…

Глаза уже знали.

— Ты хочешь правду? — спросила я.

Он медленно кивнул.

— Да.

Я посмотрела на окна дома.

На наш этаж.

Там спал Миша.

Мой маленький мальчик, который хотел, чтобы Андрей пришёл ещё.

— Я ушла беременная, — сказала я.

Слова вылетели тихо.

Почти беззвучно.

Но он услышал.

Я увидела это по тому, как напряглись его плечи.

Как лицо стало неподвижным.

Как взгляд потемнел.

— Повтори, — сказал он глухо.

Я закрыла глаза.

Вот он.

Момент.

Правда стояла между нами.

Оставалось только сделать шаг.

Сказать:

«Да, он твой».

И всё.

Война закончится.

Или начнётся настоящая.

— Ника, — его голос сорвался. — Повтори.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня не как судья.

Не как враг.

Как мужчина, которому сейчас причиняют боль.

И это почти сломало меня.

— Я узнала после развода, — прошептала я.

Он сделал шаг.

Остановился.

Сжал кулаки.

— Почему ты не сказала?

В этом вопросе было всё.

Ярость.

Неверие.

Боль.

И надежда, что у меня есть причина, которая сможет оправдать четыре года пустоты.

Но такой причины не существовало.

Была только я.

Разбитая.

Гордая.

Беременная.

Одна.

— Потому что ты бы не поверил, — сказала я.

Он замер.

— Что?

— Ты бы решил, что я хочу вернуть тебя ребёнком.

— Ника…

— Не перебивай! — сорвалась я. — Ты тогда смотрел на меня так, будто я тебе враг. Будто я всё разрушила. Будто вся наша любовь была моей выдумкой.

— Ты подала на развод.

— Потому что устала быть лишней в твоей жизни!

Он резко вдохнул.

— Ты не была лишней.

— Была!

Слёзы хлынули неожиданно.

Я злилась на себя, но уже не могла остановиться.

— Я ждала тебя вечерами. Я засыпала одна. Я просыпалась одна. Я смотрела, как ты становишься чужим, и каждый раз думала: потерпи, он устал, он работает, он любит тебя. А потом…

Я замолчала.

Потому что дальше была та самая боль.

Та, которую я ни разу не произнесла вслух до конца.

— Что потом? — тихо спросил он.

Я покачала головой.

— Не надо.

— Ника.

— Нет.

— Скажи.

Я посмотрела на него сквозь слёзы.

— Потом я увидела её.

Он нахмурился.

— Кого?

— Ту женщину.

— Какую женщину?

Я усмехнулась.

Горько.

— Вот видишь. Для тебя их даже было так много, что ты не понял.

Его лицо изменилось.

— Ты о