В плену у Анубиса - Дани Медина

да, но не жестокий. Он был справедливым и окончательным. И теперь я вижу это прямо перед собой. Не в книге, не на лекции, как я часто сидела, вслушиваясь в каждое слово профессора. Нет, сейчас я своими глазами вижу души, идущие туда.

Я сжимаю пальцами ткань выданной мне одежды, и меня охватывает грусть, ведь я не могу не думать о своих родителях.

Прошли ли они здесь?

Видели ли их глаза Мортеуса?

Получили ли они вечное забвение, обреченные быть сожранными Аммит?

Вопросы захлестывают меня, усугубляя печаль, а горло сжимается от слез.

Я никогда не была религиозной, но и не была неверующей. Меня утешала мысль о том, что мои родители на Небесах, присматривают за мной сверху, но теперь, глядя на всё это, я страдаю от мысли, что они могли просто исчезнуть.

И прежде чем я успеваю сдержаться, горячие слезы катятся по щекам, заставляя меня чувствовать себя еще более одинокой. Я закрываю глаза, тихо шмыгая носом и обнимая себя за плечи.

Внезапно что-то слегка касается моей руки. Шмыгнув носом, я открываю глаза и сквозь слезы вижу платок, протянутый прямо к моим пальцам.

— Спасибо… — бормочу я, забирая платок, который мне кто-то протянул, даже не взглянув на того, кто это сделал.

Если это служанка, мне плевать. Мне просто нужно вытереть эту боль. Я вытираю лицо и только потом оборачиваюсь. Подняв взгляд, я вижу перед собой не служанку, а пронзительные глаза Мортеуса, который смотрит на меня с серьезным выражением лица.

— Плачешь из-за своего друга? — спрашивает Мортеус низким, глубоким голосом.

— Друга? — я растерянно моргаю, снова шмыгнув носом.

— Чарльза, — отвечает он, не сводя с меня глаз. — О котором ты говорила вчера. Если это из-за него… забудь. Точно так же, как забудь всё о своей жизни на Земле. Чем быстрее ты это сделаешь, тем легче тебе будет принять свою судьбу.

Злость вспыхивает мгновенно, стоит мне заметить этот высокомерный тон, пока его глаза сверкают, как маяки, когда он рычит на меня.

— Моя жизнь не здесь, и я никогда ее не забуду… — я раздраженно поджимаю губы. — И уж тем более Чарльза…

— О да, забудешь, особенно после того, как увидишь, как я притащу этого человека из твоего мира прямо в пески Дуата и разорву в клочья!

— Человека? — я не могу удержаться от смеха, услышав это.

— Ты смеешься над угрозой бога? — Мортеус в замешательстве моргает, а затем рычит на меня, обнажая клыки.

— Нет, я смеюсь над глупцом. Глупым богом, который угрожает бедному коту! — я скрещиваю руки на груди, глядя на него с изогнутой бровью. — Чарльз — это кот моей соседки. Кот! Он забирался в мою квартиру через окно, чтобы поспать на моей кровати и съесть то, что я оставляла в тарелке. Он не человек.

Мортеус хмурится и выпрямляется; то, как он смотрит на меня, заставляет меня нервничать.

— Ты сказала, что он твой друг, — серьезно произносит он, и я откашливаюсь, застенчиво отводя взгляд.

— У меня… не было много друзей, — тихо признаюсь я, раздавленная тяжестью собственных слов. — Мне всегда было проще подружиться с животными, чем с людьми.

У меня не хватает смелости взглянуть на него, ведь в глубине души я понимаю, насколько жалко, должно быть, выгляжу, будучи настолько скучной, что единственным моим другом был соседский кот.

Мортеус медленно приближается, и его огромная холодная рука нежно приподнимает мое лицо, пока мои глаза не встречаются с его.

— Почему люди не хотели с тобой дружить, жрица Эвелин из музея? — его голос звучит низко и хрипло, в то время как кончики его когтей скользят по моему подбородку, словно в ласке.

Я замолкаю, сердце бешено колотится; меня гипнотизируют его глаза — настолько пронзительные, что, кажется, они проникают сквозь кожу и видят каждый невысказанный шрам на моей душе.

— Не знаю, — шепчу я, качая головой. — Наверное, потому что я была… странной, любила рассказывать о том, что изучала. Это их раздражало и делало меня скучной и чудаковатой в их глазах. Но я привыкла быть одна, так что это не сильно меняло мою жизнь…

Его горячее дыхание касается моей кожи, когда он наклоняется и оказывается еще ближе.

— Как по мне, они глупцы, потому что ты — словно лунный свет в пустыне… — его безымянный палец отводит прядь моих волос, и он гладит меня по щеке тыльной стороной пальца. — Такая редкая и далекая, что глупцам проще сделать вид, будто тебя не существует, чем попытаться дотянуться до тебя, моя маленькая жрица.

Мое сердце замирает, а затем начинает биться в ускоренном ритме. По затылку пробегает дрожь, живот словно сводит холодом, а кожа, наоборот, пылает.

Мое тело реагирует еще до того, как я понимаю причину. Всё в Мортеусе словно притягивает меня, пробуждая желание поцеловать его, узнать, каково это — прижаться губами к его губам, попросить, чтобы он коснулся меня снова… Я чувствую, что нахожусь в одном шаге от этого, однако он резко отстраняется, отпуская мое лицо и делая шаг назад.

— В моем храме, — твердо произносит он, — ты больше никогда не будешь одинока.

Я откашливаюсь, стараясь не выдать своих чувств, потому что его прикосновение и слова задели меня. Не понимаю, почему мое сердце так реагирует на него, но я не могу позволить себе раскисать, особенно когда знаю, что меня ждет, если я поддамся его словам и тому, как он на меня смотрит. Он уже имеет странную власть над моим телом, нельзя позволить ему завладеть еще и моим сердцем и разумом.

— Я не останусь здесь, чтобы греть твою постель, чтобы быть твоей рабыней, — быстро говорю я, качая головой. — Я тебе не игрушка, которой можно пользоваться, когда вздумается, Мортеус.

Он пожимает плечами и заводит руки за спину. На его лице появляется высокомерное выражение — выражение истинного бога, который никогда не слышал слова «нет». Меня приводит в бешенство то, как он смотрит на меня, совершенно не веря моим словам.

— Хорошо, — спокойно произносит он, отворачивается и идет в сторону галереи с троном.

— Что значит «хорошо»? — растерянно спрашиваю я. — Это значит, ты вернешь меня домой?

Я сама в себе путаюсь: не знаю, радует меня его ответ или расстраивает, но он определенно лишает меня покоя.

— Я лишь сказал «хорошо», а не то, что отпущу тебя, — он по-прежнему стоит спиной ко мне, сделав жест рукой в воздухе, и поворачивается лишь тогда, когда останавливается. — Если жрица Эвелин из музея не желает моих прикосновений, она их не получит. Разве что