После развода. Служанка для генерала драконов - Софи Майерс

— Дрыхнет. Чай уработалась вчера.

Смесь возмущения и раздражение подкатывает к горлу. Вчера она вылизала кабинет до блеска, а сегодня… спит?

Звук его возни с поленьями режет слух — неуклюже, громко. Воздух наполняется не вчерашним ароматом хвои, а запахом пепла и сырых дров.

Ем без аппетита, машинально, прислушиваясь к слишком громкой тишине дома. Ловлю себя на том, что жду других шагов — лёгких, быстрых, похожих на шум падающих листьев.

Когда стук, наконец, раздаётся, я уже готов вылить на неё ушат ледяного презрения. «Проспала».

— Войдите.

Дверь открывается. И весь мой гнев на миг застывает, сменяясь холодным, аналитическим наблюдением.

Она не входит — вплывает, как тень. Лицо восковое, под глазами синяки, губы бескровные. Она пытается улыбнуться. Натянуто, неестественно. Эта жалкая попытка соблюсти приличия вызывает не злость, а что-то острое и неприятное. Я напрягаюсь.

— Доброе утро, господин. Дрова.

Но голос… Голос выдаёт всё. Он лишён той чистой, дерзкой звонкости. Теперь он глухой, сиплый, выдохшийся. Как у солдата после двухдневного перехода по болотам.

Она подходит к камину, и я вижу — не хочу, но вижу — как ей тяжело. Плечи напряжены, будто несут невидимый груз. Дыхание сбивается. Она кладёт дрова. Аккуратно несмотря ни на что. И в этот момент ловит мой взгляд.

Её глаза, обычно такие живые и оценивающие, скользят по мне — по расстёгнутой рубашке, неприбранным волосам — и мгновенно, с почти животной скоростью, опускаются вниз. В них мелькает жгучее смущение.

— Доброе утро, — мой голос режет тишину как лёд. — Завтрак должна была принести ты. Дий доложил о твоём… отдыхе.

Она шумно выдыхает. В этом звуке — полная капитуляция. Ни оправданий, ни дерзости.

— Прошу прощения. Больше не повторится.

Она говорит, глядя мимо меня, и я понимаю: она не просит прощения. Она отбывает повинность. В ней не осталось ни искры того огня, что гнал её вчера. Что произошло?

Служанка выходит, закрыв дверь так тихо, как только возможно.

Тишина снова сгущается, но теперь она иная. Она звенит эхом её прерывистого дыхания.

Через несколько минут вижу служанку во дворе. Она идёт к вольеру лурда. Идёт, будто проваливаясь на ровном месте. Потом приседает на корточки у решётки, и её фигурка сгибается, будто придавленная невидимой тяжестью.

Во мне что-то ёкает. Знакомое, давно вытравленное чувство. Ответственность за того, кто теперь в твоей власти.

Почему она пошла к лурду? Что за странная связь между этим существом и обычной женщиной?

Снаружи доносится протяжный, тоскливый вой. Не крик — вой, полный тревоги.

Я резко отхожу от окна.

Раздражение возвращается, но теперь оно обращено внутрь. На самого себя. Потому что рядом с ним копошится беспокойство. Сажусь в кресло, беру книгу — буквы пляшут и расплываются.

Снаружи — снова. Длинно, безнадёжно.

Вскакиваю и с силой швыряю книгу на стол.

Проклятие!

Тишина, наступившая после воя, кажется подозрительной. Слишком внезапной. Оказываюсь у окна, сам не помня, как сделал эти шаги.

Она сидит на том же месте. Но поза женщины неестественна — не сгрудившись от холода, а обмякшая, бессильная. Голова безвольно склонилась набок. Лурд больше не воет. Он стоит у прутьев, вытянув шею, и тычется мордой в её плечо.

В груди что-то сжимается в тугой, горячий узел.

Ещё одно тихое проклятие срывается с губ. Разворачиваюсь и выхожу в коридор, не накидывая куртку. Старый слуга замирает с ведром угля, его глаза округляются.

— Господин?

Воздух во дворе бьёт в лицо ледяной сыростью. Подхожу к ней. Она не шевелится. Крупные мокрые хлопья снега оседают на её тёмных волосах и поношенном платье. Коснулся лба тыльной стороной ладони. Кожа горит сухим, опасным жаром. Лихорадка.

Лурд за решёткой издаёт глухое, тревожное ворчание. Его глаза смотрят на меня не со злобой, а с требованием. Сделай что-нибудь.

Мысль взять её на руки кажется чересчур интимной. Нарушением всех границ.

Плевать. Я и сам давно эти границы перешёл.

Аккуратно подсовываю одну руку под колени, другую — под спину. Она невероятно лёгкая. Безвольная голова откидывается на моё плечо. От неё пахнет болезнью, слабостью. Как я раньше не распознал это? Мокрое платье мгновенно промокает мой рукав.

Несу служанку в дом. Она стонет что-то невнятное в полубреду. Дыхание частое, поверхностное.

Дий распахивает дверь, его глаза бегают от моего лица до беспомощной фигуры в моих руках.

Опускаю её на сундук, что служит ей постелью. Сбрасываю с плеч промокший платок-шаль.

Она бьётся в ознобе. Зубы выстукивают частую, беспомощную дробь.

— Х-холодно… — выдыхает она, не приходя в себя.

Накидываю на неё истрёпанное одеяло. Откуда оно только? Слуга замер в дверях, в его взгляде немой вопрос: «Зачем столько суеты для служанки?»

Я и сам задаю его себе. И не нахожу ответа.

— Готовь отвар от лихорадки. И иди за лекарем.

— Господин, вы уверены?

Как никогда. Уверен и в другом: на твёрдой крышке сундука невозможно выспаться. Дий мог выбрать любую комнату, но выбрал лежанку на кухне — её не надо отапливать. А она… скромничала?

Её рука выскользнула из-под одеяла — тонкая, с длинными, слишком изящными для служанки пальцами. Мозоли на них выглядят чужеродно. На безымянном — бледный след от кольца.

Была замужем?

Глава 22

Цена

Меня обволакивает тяжёлый, вязкий туман. Я проваливаюсь в него снова и снова. Лишь редкие вспышки ощущений — острый холод, тупая боль в висках — на миг выдёргивают меня на поверхность.

В одной из таких вспышек я вижу его. Совсем рядом. Моё лицо прижато к груди, я чувствую плотную ткань его рубашки под щекой. Хозяин несёт меня на руках?

Его грудь вибрирует от шагов, и этот низкий, ритмичный гул убаюкивает. Я снова тону.

Пытаюсь открыть глаза. Веки — будто из свинца. Где я? Под спиной что-то твёрдое, неуютное. Холод. Он проникает сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей. Тело сводит судорогой, я пытаюсь сжаться, но оно не слушается — чужое, тяжёлое, разобранное по частям.

— Х-холодно…

Слово вырывается само, хриплое и сиплое. Я слышу его будто со стороны.

Потом — тяжесть сверху. Грубая шерсть царапает щеку. Одеяло. Ненадолго становится чуть легче — призрачная тень тепла. Но внутри продолжает бушевать свой собственный огонь, сухой и беспощадный. Мышцы ноют, каждый сустав зажат в тисках.

Снова падаю в туман. В нём мелькают обрывки: недовольное лицо Дия, тяжесть полена в руках. Лурд… Его тревожный, протяжный вой. Он звал. Нужно было дойти… Пальцы коснулись ледяных прутьев, и земля ушла