Люкс для босса - Оливия Хейл

— Хорошо, — говорю я и совершаю, возможно, вторую по величине ошибку в своей жизни. Но первую я уже совершила, и это было «да» в этот самый день четыре года назад.

В том, что твоя жизнь развалилась, есть что-то освобождающее. После этого почти не о чем беспокоиться, что можно потерять.

— Что ты думаешь? — спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох.

— Я бы с радостью пошла с тобой на благотворительный вечер. Если тебе нужно продать образ нас как… пары своей семье, я обещаю поддерживать свою роль.

— Как и я, — говорит он, и в его словах слышится темное обещание. — Я знаю, как вызвать ревность Перси.

Мне нужно встать, чтобы дотянуться до него, он тоже поднимается, принимая мою протянутую руку. Это первый раз, когда мы коснулись друг друга после того, как пожимали руки несколько недель назад в окружении наших команд. Его рука сильная и теплая вокруг моей.

— Просто бизнес, — говорит он и пожимает мою руку.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику.

— Да. Просто бизнес… и месть.

Он отпускает мою руку. Это медленное скольжение его ладони по моей, а затем он отступает, и в его голосе слышится улыбка.

— Всегда приятно работать с тобой, София.

ГЛАВА 8 София

Я поворачиваюсь, разглядывая себя в зеркале от пола до потолка в лобби моего жилого дома. Платье хорошее. Оно в пол, пыльно-голубого цвета, оттеняет мой легкий летний загар и соответствует дресс-коду благотворительного вечера.

Сегодня днем я сделала укладку в салоне, мои волосы выглядят блестящими под светом. Этим летом они отросли, я не успевала их подстригать. Моя гладкая прическа до плеч ушла в прошлое вместе с той личностью, которой я была, когда ее носила.

Макияж — чистый и минимальный.

Я выгляжу… уместно.

Я делаю глубокий вдох. А затем еще один. Всю неделю я была так уверена, что на самом деле не буду волноваться, когда настанет время. Прошел почти год, и я больше не ношу его фамилию или его кольцо. Я не несу бремя его ожиданий или моих собственных подозрений. Это бремя было настолько тяжелым, что я не осознавала, как страдала под ним, пока оно не исчезло.

Но вот я здесь, и тревога пульсирует в груди, заставляя желудок сжиматься. Кажется, есть части меня, которые остаются чуждыми даже мне самой.

Я смотрю на свои часы. Айзек скоро будет.

Он настоял на том, чтобы забрать меня. Наши письма за последнюю неделю были краткими и сосредоточенными на организационных моментах. Та близость, которую мы разделили за напитками, не перешла в деловые сообщения между встречами. А сейчас? Мне нужно притворяться, что я встречаюсь с ним.

Но настоящая проблема в том, что, почему-то, я думаю, это может оказаться самой легкой частью всего вечера.

Черный автомобиль останавливается у моего дома, Айзек выходит из него. На нем облегающий смокинг, который выглядит сшитым по его фигуре.

— София, — говорит он, а затем его взгляд опускается на мое платье, медленно скользя по облегающему лифу и струящейся юбке. — Ты выглядишь… потрясающе.

— Спасибо, — говорю я. — Но у нас еще нет зрителей.

Он открывает для меня дверцу машины.

— Я не притворяюсь.

Я скольжу в машину и смотрю, как он садится следом. Теплый, пряный аромат достигает меня. Его одеколон. Я сжимаю руки на своей сумочке.

— Это будет для тебя возможностью для налаживания связей, — говорю я. — Да?

Он кивает водителю, чтобы тот трогался, машина плавно выезжает в нью-йоркский трафик.

— Да. Честно говоря, сложно, чтобы они не стали таковыми.

— Ты, наверное, посещаешь их тонну. Как ты это выносишь?

— Практика, — говорит он. Но затем смотрит на меня, и в его глазах мелькает насмешливый блеск. — За эти годы у меня было несколько подходов к таким вещам.

— Расскажи мне о них.

— Ну, признаюсь, когда я был молодым и зеленым, я злоупотреблял открытым баром.

— Правда?

— Я восприму твое удивление как комплимент, — говорит он. — Но да. Я был молод, и меня просили ходить на ужины и вечеринки, которые были… ну… не очень увлекательными.

— Они утомляли тебя до смерти.

— Да, — говорит он. — Открытый бар был единственным, что делало их сносными.

— Представляю, твои родители были не слишком рады этому?

Он фыркает.

— Они не возражали, но мой дед был против. Он положил этому конец.

— Значит, тебе пришлось перейти к тактике номер два.

— Да, которая заключалась в том, чтобы налаживать связи как можно агрессивнее.

— Ты бросился в эту игру?

— Нет, — говорит он, его глаза смеются. — Я овладел ею.

— Вау. Какая уверенность!

Он усмехается.

— Я делал это почти десять лет. Это открыло много дверей.

— О, потому что многие из них были закрыты до этого?

Он приподнимает бровь.

— Ты намекаешь, что я родился с привилегиями?

— Нет, — говорю я. — Ни за что.

— Хорошо, — но затем он откидывает голову на спинку сиденья и вздыхает. — Но это так, и я осознаю, как мне повезло. Но мне все равно нужно было… сделать себя запоминающимся. Многие люди, с которыми я говорил в двадцать с небольшим, знали моего деда, мою тетю или моего отца. Не меня.

— Тебе нужно было зарекомендовать себя, — говорю я.

Он кивает.

— Но налаживать связи так агрессивно… утомительно.

— О, я знаю. Я делала то же самое, когда только приехала в Нью-Йорк, а потом, когда вышла замуж.

— Твой бывший помогал?

— Немного, — говорю я, и мой желудок нервно сжимается от этого напоминания. Я почти забыла, что мы направляемся туда, где он тоже будет. — Я так понимаю, ты перерос эту тактику? Что ты делаешь сейчас?

— Теперь я жду, когда люди сами приходят ко мне, — говорит он. Это сказано без высокомерия. Это просто констатация факта от человека, который знает себе цену. — И я никогда не остаюсь после полуночи.

— Как Золушка, — тихо говорю я.

— Точно как она, — говорит он. — Только я всегда оставляю обувь на ногах.

Серьезность в его голосе заставляет меня рассмеяться. Его юмор и сарказм удивляют, так не вяжутся с тем человеком, которым он себя показывает.

— Значит, я тогда тыква? — спрашиваю я. — В этой аналогии?

— Думаю, машина — это она, — говорит он. — Но учитывая, что другие варианты — это мыши и домашний скот, думаю, лучше закончить аналогию на этом.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.

— Спасибо, что не назвал меня лошадью.

— Пожалуйста, — говорит он тоном глубокой серьезности, и я разражаюсь смехом.

Мы приезжаем в музей. Город вокруг нас темен, но полон жизни и музыки.