Попаданка. Переполох в школе Эттерфилда - Яна Сандерс

Я почти миновала аллею, разглядывая застывшие изваяния, многие из которых отливали удивительным оттенком розово-сиреневого. Чуть позже стало ясно, что у женских образов имелись схожие черты. Маленький, немного курносый носик, большие, чуть прикрытые веками раскосые глаза, разомкнутые, будто готовые к поцелую, пухловатые губы, густое облако пышных волос. Приглядевшись ко рту, я заметила даже намёк на зубы и краешек языка в глубине.

Тело нимфы, привлёкшей моё внимание, едва прикрывала полупрозрачная драпировка. А кое-где помимо изящных изгибов стройного стана сквозь мастерски вырубленные складки ткани игриво, и на грани дозволенного проступало то, что приличествует скрывать от глаз посторонних.

Сама собой напрашивалась догадка, что человек, сотворивший всех этих красавиц, был влюблён или пытался изобразить в своём творчестве некий недостижимый идеал. Потому что мраморная девушка была невероятна красива. Потому что, как в песне, нельзя быть на свете красивой такой.

Не знаю, сколько бы я ещё разглядывала тонкую работу неизвестного мне мастера, если бы не мерный стук, который раздался откуда-то из глубины парка.

Я насторожилась.

Хоть меня и не касались дела поместья, но чутьё, любопытство или избыток свободного времени вместе с желанием исследовать чудны́е декорации нового мира вынудили отодвинуть ветку, за которой показалась едва различимая тропинка. Тропинка эта, протоптанная немногочисленными ходоками, изгибалась вокруг большого валуна, пропадая в дикой части парка. И, недолго думая, я пошла по ней.

Стук приближался, и впереди меня могло ждать всё что угодно: от могучего дровосека, вспотевшего от работы и раздетого по пояс до бригады строителей, готовивших господам уютный павильон для отдыха на лоне природы.

Я шагала по корням и кочкам, придерживая юбку, чтобы не зацепилась и не порвалась и, вероятнее всего, до сих пор считала происходящее сном. Иначе безрассудства моего было не объяснить. А ещё — губительного любопытства, которое не позволяло сбавить шаг.

Парк становился всё гуще, принимая с каждой минутой очертания леса. И лишь когда что-то пролетело прямо у меня над головой и скрылось в кроне, я замерла самую малость испугавшись.

На высокую ветку выбежал зверёк, повёл острым носиком, выпрямился настороженно, шевельнул ушами. Похоже, я испугалась белки-летяги. И хотелось верить, что никого опаснее встретить здесь мне больше не доведётся.

Стук затих, когда сквозь ряды деревьев я увидела дом, а дорога стала ровнее, избавляя меня от риска подвернуть ногу. Затейливая конструкция этого дома немного напомнила мне репинские пенаты в Ленинградской области, где мастерская художника на последнем этаже целиком была выполнена из застеклённых рам, чтобы сквозь них поступало достаточно света для работы. Здесь имелся один этаж — полностью деревянный и значительно отличавшийся от учительских коттеджей размахом строительства. Двускатная стеклянная крыша с широкими перегородками при свете дня делала дом отчасти похожим на хрустальный терем.

Жилище отшельника манило теперь особенно, вызывая жгучее желание познакомиться с его обитателем. И, отбросив сомнения, я направилась к дому.

Крышу невысокого крыльца подпирали диковинные идолы, похожие на языческих, умело вырезанные из дерева. Стражи эти хоть и не были живыми, вызывали оторопь, настолько естественно выглядели их суровые лица с густой порослью бровей и бороды.

Набравшись решимости, я миновала их и робко постучала в дверь. Мне не ответили. Тогда я постучала более настойчиво — снова тишина.

Неужели ошиблась? Но ведь звук шёл отсюда, да и обитатель, который ещё минуту назад шумел здесь, не мог уйти так быстро. Я бы увидела его.

Осмелев до краёв, надавила на дверную ручку. Она подалась, и заглянув в образовавшийся проём, я увидела мастерскую. Вдоль стен сложены были куски серо-сиреневого мрамора, в углу у окна стояла тележка, и там же на засыпанном мелкой каменной крошкой столе громоздились беспорядочно инструменты.

Меня посетила нелепая мысль, которую я тут же отогнала от себя. Лорд Винсент не мог быть скульптором. Человек, создавший красоту, что я видела в парке, должен был обладать опытом и умением, которым неоткуда было взяться у молодого повесы. Сколько ему? Двадцать пять? Двадцать семь?

Наверняка местные землевладельцы заплатили какому-нибудь столичному мастеру, чтобы тот украсил парк, и создали ему для этого условия. И, возможно даже, нелюдимый умелец сам упросил поселить его вдали от шумного города, чтобы муза от него не сбежала. Да, именно та самая красотка, чьи черты угадывались в лицах статуй.

Я толкнула дверь и осторожно вошла в дом.

— Добрый день, — заговорила довольно громко, чтобы меня услышали со второго этажа. — Простите за беспокойство. Но мне безумно понравились ваши скульптуры, и я хотела выразить вам своё восхищение, а кроме этого, имею наглость познакомиться с вами. Если вы, конечно, не сумасшедший гений и не спустите меня с лестницы, — последние слова чуть слышно пробубнила себе под нос.

Внутри единственная комната мастера оказалась просторной. Тяжёлый запах каменной пыли немного щекотал рецепторы и забирался в горло, переходя в першение. И ясно было, что помещение давно не проветривалось. Да и убраться здесь было бы нелишним.

В мраморных глыбах разной степени обработки угадывались намёки на застывшее в моменте движение, изгиб руки, бедра, колена. Другие, видимо, привезённые недавно, совсем не обладали ещё формой. Но имелись и готовые экземпляры.

Не только лишь человеческие фигуры составляли экспозицию мастерской. Мне особенно понравился лев. Взгляд зверя устремлялся в пустоту, где он один видел свою цель. Застыв в движении, животное напоминало знаменитых многим по бессмертному кино ленинградских львов и, припадая на задние лапы, собиралось, по-видимому, взять разбег.

Лев соседствовал с многочисленными нимфами и скульптурными группами, глядя на которые не требовались пояснения. Я видела нечто подобное по телевизору. И тогда работа Антонио Кановы «Амур и Психея» поразила меня своей чувственностью, заложенным в ней гимном сексуальности и взаимного притяжения двух тел и двух душ. Мужчина и женщина, страсть и любовь, грех и наслаждение. Надо сказать, скульптуры, что создал местный мастер, ничуть не уступали работам темпераментного итальянца. Распознав сюжет очередного изваяния, я неловко откашлялась, пригладила волосы и поспешила пройти дальше.

Лицо девушки из парка преследовало меня. Оно повторялось от нимфы к нимфе, от стеснительной непорочной девы к страстной куртизанке, чьи юбки застыли в танце, оголяя стройные ножки, а платье упало с плеча, угрожая вот-вот лишить высокую грудь зыбкого прикрытия. Всё в мраморном образе выглядело живым, и, казалось, достаточно было щёлкнуть пальцами, чтобы красавица продолжила свой танец, чувственный, полный жизни, страсти, желания.

— Кто ты?