Вне подозрений - Юлия Резник

Я никогда не боялась заходить на задержания. Адреналин — да, бурлил в крови, иногда — злость. Но страх... Нет, никогда. А сейчас…Сейчас у меня руки немеют. И подкашиваются ноги. Я конкретно так не вывожу…

Дверь нужной квартиры освещена теплым желтым светом. Изнутри доносятся голоса и смех.

У меня сбивается шаг, рвется дыхание... Может, я действительно зря это все затеяла? Ну, если этим барышням реально так хочется ворваться во взрослую жизнь? Если они так жадны до денег, что понятия девичьей чести, какого-то достоинства отходят… куда-то на второй, третий план?

— Зульфия Рустамовна? — шепотом уточняет Ветров.

— Погнали.

Кто-то из бойцов жмет на дверной звонок. Почти сразу же дверь распахивается.

— Полиция! Всем стоять! Руки на виду!

Группа вваливается в квартиру. Я захожу последней. Большая комната. Накрытый стол. Женщины. И совсем молоденькие девушки… У стены куча подарочных пакетов.

И Абас… он тоже здесь. Его как раз кладут мордой в пол, когда я ощущаю на виске недоверчивый взгляд Максута.

Глава 17

— Ты приперла оперативную группу на гребаный день рождения?!

Марков орет так, что у него на виске вздувается жила. Я смотрю на эту жилу и думаю, что, наверное, в его возрасте уже пора быть аккуратнее. Давление, сосуды, аневризма. Так недолго и кони двинуть.

Странно, да?

Меня сейчас распинают за чудовищный служебный просчет, а я думаю о его сосудах.

— На день рождения, Зуля! — продолжает он, швыряя папку на стол. — К женщине, которая едва не схлопотала инфаркт! Ты понимаешь вообще, что ты сделала?!

Понимаю. Может, получше других. Потому и молчу. Что тут скажешь?

— Нет, ты мне скажи, чем ты думала?! Прослушка вырвала из контекста кусок разговора. Наружка подтвердила движение. И что? Это повод без всякого на то основания вламываться домой к людям?!

Я могла бы ответить.

Могла бы сказать, что времени не было. Что формулировка «девочек привезут отдельно» прозвучала как то, чего мы все это время ждали! Что адрес был связан с Абасом. Что квартира принадлежала пожилой женщине, а такие квартиры часто используют как прикрытие. Что Марков сам дал понять: решать мне, если есть риск для несовершеннолетних.

Могла бы.

Но я молчу.

Потому что все это правда, да… Которая, впрочем, ничего не меняет по факту.

Мы вошли в чужой дом. Напугали женщин. Положили Абаса лицом в пол, хотя тот просто пришел поздравить мать с днем рождения. И да… Девочки были. Но не те, о которых я было подумала. Просто какие-то близкие родственники. Бедная женщина сто лет их не видела и сильно скучала. Сыновья решили устроить сюрприз. Ну, и вот…

Я по всем фронтам облажалась.

— Ты хоть представляешь, что сейчас будет? — Марков проходит по кабинету туда-сюда. — Да тебя адвокаты Абаса раскатают. И молись, чтобы из-за этой выходки не развалилось к чертям все дело. Устроила, твою мать, цирк…

Цирк.

Какое хорошее слово. Подходящее…

Сижу на стуле, сложив руки на коленях, и смотрю в одну точку.

На край его стола.

Там маленькая царапина. Раньше я ее не замечала.

— Ты понимаешь, что вся твоя карьера сейчас пойдет по пизде? — уже тише, но злее спрашивает шеф. — И я еще огребу за то, что тебя выгораживал! Оно мне надо, скажи, перед пенсией?!

Понимаю ли я? Да, пожалуй. Но мне так плевать! Я до сих пор вся там. В той скромной комнате. Перед глазами — лежащий на палу Абас. Испуганные женщины и те самые девочки — совсем малышки, жмущиеся друг к другу на диване. А Максут у окна.

Я старалась на него не смотреть, чтобы не сломаться…

Уже потом, когда именинница дрожащими руками продемонстрировала мне свой паспорт, и я поняла, как мы опростоволосились, обернулась.

— Вот так совпадение, — сказал он тихо, чтобы никто не услышал. — Это мой брат. Он что-то наделал?

Я остановилась. Испытывая непреодолимое искушение соврать. Разыграть удивление. Сказать что-то вроде: «Серьезно? Абас — твой брат?» Может, даже возмутиться, что он никогда о нем не рассказывал.

Но у меня сдали нервы. Я так устала… И от себя самой, и от своей лжи, и от этого гнилого дела…

— Я знаю.

Ах, как же мучительно было наблюдать за тем, как до него постепенно все доходило… И любимое родное лицо немело, становясь совершенно чужим!

— Ты меня вообще слышишь?! — Марков стучит кулаком по столу.

Я медленно поднимаю глаза, глядя в лицо шефа.

— Слышу.

— И?

— Мне нечего сказать.

Он зависает.

Видимо, рассчитывал на сопротивление. А у меня нет сил сопротивляться. У меня вообще ни на что нет сил. Доехать бы до дома, лечь в кровать и притвориться, что этого дня не было.

— Я допустила ошибку, — говорю ровно. — Ответственность беру на себя.

Марков смотрит так, будто я внезапно заговорила на латыни.

— Очень благородно. Только мне с твоей ответственностью теперь что делать?

— Что положено.

— Тогда я тебя отстраняю, — наконец, произносит Марков. — Рапорт на стол.

Я почти полгода вела это дело. Но, боже мой, как же мне похер, а!

Пусть.

Пусть снимают погоны. Пусть гонят с должности. Пусть разбирают по косточкам каждый мой шаг, каждую подпись, каждый приказ.

Какая разница?

Я сегодня потеряла что-то гораздо большее.

— Разрешите идти?

— Иди!

Кое-как соскребаю себя со стула. Плетусь к двери. Берусь за ручку и, набравшись наглости, оборачиваюсь:

— Александр Викторович… а можно… я на больничный?

— Что так, Зуль? Заварила кашу, а вы расхлебывайте?

— Сил нет. Совсем… Или я тогда сразу на увольнение рапорт.

— Она мне еще условия ставит! — злится Марков, доставая из выдвижного ящика сигареты.

— Да не ставлю я ничего. Просто… Ну, не могу я! Все. Бобик сдох.

— Иди! Посиди две недельки. Может, тут все обойдется малой кровью.

Киваю и выхожу из кабинета шефа, чувствуя, как подступают слезы. Чтобы не разреветься на виду у коллег, надеваю солнцезащитные очки. Хотя на улице давно стемнело.

Пишу рапорт. Отношу в канцелярию. И еле передвигая ногами, плетусь к выходу. У дежурки меня поджидает Ветров…

— Товарищ генерал, разрешите обратиться…

Так официально… Ну, да. Ему же первому положена выволочка, возжелай я переложить с больной головы на здоровую. Вот только какой в