Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

Но в комнате что-то изменилось.

Я почувствовала это кожей.

Будто лампа на мгновение потемнела.

— Менхот, — повторила я.

Сат-Исет схватила меня за руку.

— Не повторяйте!

Сену на ложе вдруг зашевелился.

Мы обе обернулись.

Мальчик лежал с закрытыми глазами, но губы его двигались.

— Мен… — прошептал он. — Хот…

Сат-Исет всхлипнула и бросилась к нему.

Я осталась у окна.

Имя отозвалось где-то глубоко в стенах, под камнем, под полом. Может, это было воображение. Может, страх. Может, магия, в которую я ещё вчера не верила.

Но я уже знала одно.

Такого имени во дворце не должно было быть.

И именно поэтому мёртвый мальчик произнёс его перед смертью.

Глава 11

Тень возле колыбели

Имя Менхот запретили произносить.

Не официально. Без приказа, печати и жреческого голоса.

Просто после того, как Сену прошептал его во сне, все в комнате сделали вид, что ничего не случилось.

Сат-Исет тут же прижала ладонь к губам мальчика, будто могла удержать имя внутри. Хепу-Сехмет, которого позвали из соседних покоев, вошёл уже злой, но, услышав рассказ, стал не злым — серым.

Кахем велел закрыть двери.

А мне сказал:

— Ни слова об этом за пределами комнаты.

— Значит, имя всё-таки что-то значит.

— Я сказал: ни слова.

— А я услышала: вы тоже боитесь.

Он посмотрел на меня так, что Меру, будь она здесь, наверняка спряталась бы за занавесь.

Но Меру не было.

И от этого в комнате стало ещё пустее.

Сену спал тревожно. Жар то поднимался, то отступал. Иногда он вскидывал руку, будто отталкивал кого-то от лица. Иногда шептал что-то так тихо, что я не могла разобрать. Несколько раз мне казалось, что он зовёт Иари.

Но имя Менхот больше не произнёс.

Сат-Исет не отходила от него ни на шаг. После нашего разговора она смотрела на меня иначе. Не мягче. Нет. Но в её ненависти появилась усталость. Такая бывает у людей, которые слишком долго держали дверь закрытой, а теперь поняли: за ней не пустота, а пожар.

— Он раньше говорил о тени? — спросила я ближе к вечеру.

Она сидела у ложа и перебирала маленькие амулеты на шнурке.

— Все дети боятся теней.

— Не все говорят, что их брат слышал зов под полом.

Её пальцы замерли.

— Вы обещали не произносить при нём.

— Он спит.

— Дети слышат и во сне.

Я посмотрела на Сену. Лицо бледное, губы сухие, ресницы дрожат. В обычном мире я бы сказала: высокая температура, слабость, ночные страхи после смерти брата. Психика ребёнка пытается объяснить горе. Тень — образ. Менхот — слово, случайно услышанное от взрослых.

Только вода уже темнела ночью.

И царапины Неферет-Айи исчезли к утру.

И тело Иари, если верить всем обрывкам, умерло не так, как должен был умереть отравленный ребёнок.

— Когда он впервые сказал про тень? — спросила я.

Сат-Исет подняла на меня глаза.

— На второй день после похорон.

— Что именно?

Она сжала амулет.

— Что его тень не хочет ложиться с ним спать.

Я невольно посмотрела на пол.

От лампы у ложа тень Сену падала мягким тёмным пятном на камень. Обычная. Неподвижная.

Я выдохнула.

Слишком рано.

Сат-Исет продолжила тише:

— Потом сказал, что у Иари тоже сначала была плохая тень. Я решила, он повторяет чужие страшилки.

— Кто мог ему рассказывать?

— Все. Никто. Во дворце дети слышат больше, чем думают взрослые.

Это я уже поняла.

Хепу-Сехмет стоял у стола и растирал сухие листья в маленькой чаше. Сегодня он не спорил из-за дыма. Даже сам велел оставить окна приоткрытыми. Маленькая победа, которая почему-то не радовала.

— Тени бывают при лихорадке, — сказала я больше себе, чем им. — Бред. Страх. Потеря сна. Он потерял брата. Его все пугают. Это может быть обычная реакция.

Хепу не поднял головы.

— Обычная?

— Да.

— У обычного ребёнка — возможно.

Я повернулась к нему.

— А у царского?

Он растирал листья медленно, с хрустом.

— У царской крови тень привязана к Ка сильнее. Если Ка тревожат, тень первая показывает, что путь нарушен.

— Говорите проще.

Он посмотрел на меня почти с раздражённым удивлением.

— Проще? Если жизненную силу ребёнка кто-то зовёт не туда, тень может слышать раньше тела.

У меня похолодели пальцы.

— Зовёт не туда — это куда?

— К мёртвым.

Сат-Исет закрыла глаза.

Я подошла к окну.

За стенами Дома Наследников уже сгущалась ночь. На дворе зажигали лампы. Свет дрожал на белом камне, вытягивая тени колонн длинными чёрными полосами.

Рациональная часть меня всё ещё сопротивлялась.

Нет.

Так нельзя.

Болезнь должна иметь причину. Токсин. Инфекция. Спазм. Лихорадка. Что угодно, что можно понять, наблюдать, лечить.

Но этот мир не спрашивал, во что я верю.

Он просто показывал.

Сену вдруг тихо застонал.

Мы все обернулись.

Мальчик лежал с открытыми глазами и смотрел в угол комнаты.

Не на нас.

В угол.

Туда, где стояла низкая деревянная колыбель для дневного отдыха — уже пустая, слишком маленькая для него, но, видимо, оставленная с младенчества. Над ней висел вымытый утром амулет. Пыль с него сняли, как я и требовала.

Амулет качался.

Едва-едва.

Хотя ветра не было.

— Сену? — Сат-Исет подалась к нему. — Свет мой?

Он не ответил.

Глаза у него стали огромными.

— Он там, — прошептал мальчик.

Хепу медленно положил пестик на стол.

— Кто?

Сену зажмурился.

— Без лица.

У меня внутри всё сжалось.

Я подошла к ложу и села рядом, не касаясь его.

— Сену, посмотри на меня.

Он мотнул головой.

— Не хочу. Он смотрит.

— Кто смотрит?

— Мальчик.

Сат-Исет тихо зашептала молитву Исет-Нуа. Кахем у двери положил руку на меч.

Я заставила себя не оборачиваться сразу.

Дети с температурой видят страшное. Я знала. Знала. У них стены плывут, лица меняются, тени становятся зверями. Мозг, перегретый жаром, рисует чудовищ. Это можно объяснить.

Можно.

Я медленно повернула голову.

В углу никого не было.

Только колыбель. Амулет. Стена с росписью. Лампа у стола.

И тень.

Тень от колыбели должна была падать вправо. Лампа стояла слева, свет бил под углом, всё просто.

Но тень лежала иначе.

Она тянулась к ложу Сену.

Узкая, длинная, слишком тёмная. Как будто не колыбель отбрасывала её на пол, а кто-то невидимый стоял между нами