Жена Фараона, которую должны казнить - Маргарита Фуаро

Я кивнула.

Раэм уже собирался уйти, но остановился.

— Неферет-Айя.

Чужое имя отозвалось привычным уколом.

— Если ты лжёшь…

— Я знаю. Вода.

— Нет, — сказал он тихо. — Если ты лжёшь, значит, ты заставляешь меня снова смотреть на смерть сына ради своей жизни.

Я не сразу нашла ответ.

Потому что впервые он сказал не как фараон.

Как отец.

— Я не лгу, — сказала я. — Но я могу ошибаться.

— Это хуже.

— Нет. Хуже — делать вид, что ошибки невозможны.

Он посмотрел на меня так, будто хотел возненавидеть сильнее, чем мог.

Потом ушёл.

Архив Перьев находился в северной части дворца, куда я раньше не попадала. Там было меньше золота и больше тени. Длинные узкие коридоры, прохладные стены, запах сухого тростника, пыли, чернил и старого камня.

Мне казалось, что здесь сам воздух боялся громких слов.

У входа стояли два писца. Не воины — сухие мужчины с гладко выбритыми лицами и дощечками в руках. Увидев меня, они побледнели сильнее стражников.

— Приказ фараона, — сказал Кахем.

Один из писцов сглотнул.

— Обвинённая не может входить в Архив Перьев.

— Может, если фараон сказал.

— Но храмовая печать…

Кахем положил ладонь на рукоять меча.

— Хочешь спорить печатями со мной?

Писец сразу отступил.

Мы вошли.

Архив оказался огромным.

Не залом — целым подземным садом свитков. Деревянные полки уходили вверх, к тёмным балкам. На них лежали футляры, таблички, связки папирусов, тонкие дощечки с воском. В нишах горели лампы. Свет не разгонял тьму, только делал её глубже.

Где-то шуршали листья. Скрипело тростниковое перо. Кто-то тихо кашлял.

— Ничего не трогать без разрешения, — сказал Кахем.

— Я врач, а не ребёнок.

— Во дворце это не всегда разные вещи.

Из-за ближайшей полки выскочил молодой мужчина и тут же едва не врезался в Кахема.

— Простите! Простите, я не знал, что… — Он увидел меня и замолчал.

Худой, с уставшим лицом и глазами человека, который давно не спал нормально. На пальцах — чёрные пятна чернил. У пояса висел футляр с тростниковыми перьями. В руках он держал свиток так бережно, будто это был младенец.

— Меху, — сказал Кахем.

Молодой писец сглотнул.

— Начальник стражи.

— Нам нужны записи о царевиче Иари и имени Менхот.

Свиток в руках Меху чуть дрогнул.

— Так не записано.

— Что именно?

— Имя Менхот. В действующей царской родословной такого имени нет.

— Мы ещё не просили родословную, — сказала я.

Меху посмотрел на меня с ужасом человека, который понял, что уже сказал лишнее.

— Я… предположил.

— Хорошо предполагаете.

— Писец не предполагает, госпожа. Писец сверяет.

— Тогда сверяйте.

Он посмотрел на Кахема.

— У меня нет разрешения открывать родовые списки царской крови перед обвинённой.

Кахем устало потёр переносицу.

— У тебя есть приказ фараона.

— Устный?

— Меху.

— Я не спорю! — писец поднял руки. — Просто если запись будет повреждена, если печать нарушена, если кто-то потом скажет, что я открыл не тот футляр…

— Тебя казнят? — спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто я предложила обсудить погоду.

— За ошибку в имени царской крови казнь — милость. Ошибка может повредить душе.

Я замолчала.

Для него это было не бюрократией. Не трусостью.

Верой.

— Мы не будем повреждать записи, — сказала я уже спокойнее. — Мы ищем повреждение.

Меху моргнул.

— Повреждение?

— След подмены. Стирания. Исправления ножом. Всего, чего не должно быть.

Он резко побледнел.

— Имя не исправляют ножом.

— Значит, если исправили, это важно.

— Его исправляют кровью, — прошептал он.

В архиве стало тише.

Даже Кахем посмотрел на него внимательнее.

— Что ты знаешь? — спросил он.

— Ничего. — Меху слишком быстро опустил глаза. — Я младший хранитель. Я только веду входы, выдаю футляры, проверяю печати.

— Значит, начнём с футляров, — сказала я.

Меху повёл нас вглубь архива.

Чем дальше мы шли, тем холоднее становилось. На стенах появились маленькие знаки пера и глаза. Некоторые футляры были перевязаны красными шнурами, другие — синими, третьи — чёрными. Возле нескольких стояли чаши с солью.

— Это всё родословные?

— Не всё. Здесь записи о рождении, смерти, посвящении, признании, титульных именах, домашних именах и храмовых именах царского дома.

— А истинные?

Меху остановился так резко, что я чуть не налетела на него.

— Это слово не произносят в архиве без обряда.

— Но записи есть?

Он посмотрел на Кахема.

Тот сказал:

— Отвечай.

— Есть не сами имена. Следы. Формулы защиты. Места печатей. Обозначения, что имя вложено в храмовое хранилище.

— То есть по записи можно понять, если с именем что-то делали?

Меху нервно провёл большим пальцем по пятну чернил на ладони.

— Иногда.

— Нам нужно «иногда».

Он долго молчал.

Потом снял с полки плоский футляр, проверил печать, прошептал короткую формулу и положил его на низкий стол.

— Старшая родословная. До нынешнего фараона. Но Менхота там нет.

— Вы уже сказали.

— Потому что его нет.

Он развернул свиток.

Знаки были красивыми и непонятными. Ряды имён, титулы, маленькие фигурки птиц, солнц, чаш, волн. Я должна была видеть рисунки, но тело Неферет-Айи снова помогло: некоторые знаки вспыхивали смыслом, как слова на полузабытом языке.

Раэм.

Иари.

Сену.

Хенут-Небет.

Неферет-Айя.

На своём имени я задержалась.

Оно было написано чётко, красиво, без помарок.

И почему-то от этого стало неприятнее.

— Здесь нет Менхота, — сказал Меху.

Я наклонилась ближе.

— А здесь?

— Где?

Я указала на место между двумя строками старой родословной. Там поверхность папируса была чуть светлее. Не сразу заметишь. Будто кто-то много лет назад стёр знак, потом аккуратно пригладил волокна.

Меху застыл.

— Это повреждение материала.

— Удобное место для повреждения.

— Папирус старый.

— А след свежий?

Он молчал.

Кахем наклонился ближе.

— Меху.

Писец провёл пальцем над поверхностью, не касаясь.

— Не свежий. Но и не древний. Лет… я не знаю. Может, десять. Может, двадцать. Надо смотреть в сухом свете.

— Что было здесь? — спросила я.

— Нельзя сказать.

— Почему?

— Потому что стёрто.

— А по форме?

Он закрыл глаза, будто это причиняло физическую боль.

— Возможно… знак «Мен». Но это не имя.

— А рядом?

— След детского титула. Или