Выбор леди Мэри - Надежда Игоревна Соколова

кругу из двенадцати остывающих свечей, среди книг, которые стояли вокруг нас молчаливыми стражами, и молчали. В моей голове крутились слова отца — «взрослая девушка», «шарлатаны», — и я почти слышала его голос, ровный и чуть насмешливый, который всегда находил объяснение для всего, что нельзя было объяснить. Но моё сердце билось чаще, и я чувствовала тепло, которое не шло от ламп и не было связано с огнём свечей. Оно было внутри меня, мягкое и пульсирующее, как вторая жизнь, которая пробуждалась в моей груди. Какая-то надежда, лёгкая, как свет, просачивалась сквозь трещины сомнений, делая их меньше, почти незаметными.

Я подняла глаза на Лидию, и в её лице, освещённом последним мерцанием догорающих свечей, я увидела то же самое — отражение той надежды, которая не давала мне покоя. Я смотрела на неё, на её руки, которые больше не дрожали, на её плечи, которые распрямились, и чувствовала, как слова, которые я не планировала говорить, поднимаются из глубины, становясь тёплыми и простыми.

— Я, наверное, выйду замуж не за первого встречного, — сказала я вдруг, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидала. — А за кого-то, кто будет держать меня за руку. Как в твоём отражении.

Слова повисли в воздухе между нами, и я почувствовала, как они делают мою надежду более реальной, более осязаемой. Я посмотрела на свои руки, на тонкие линии ладоней, и представила, как они будут лежать в чьей-то другой руке — большой, тёплой, надёжной. И это ощущение было приятным, как предчувствие тепла в холодный день.

Лидия кивнула, и я видела, как она вытирает слёзы — теперь уже пролившиеся, они оставляли влажные дорожки на её щеках, которые она смахивала тыльной стороной ладони, но не прятала, не стеснялась. Её глаза блестели, но в этом блеске не было грусти, только удивление и благодарность.

— И я тоже, — сказала она, и голос её был тёплым, почти шёпотом, как у человека, который делится сокровенным и не боится, что его услышат.

Мы долго сидели у воды, уже не глядя в неё, а просто глядя друг на друга. Свечи догорали, и их пламя становилось всё ниже, пока не погасло совсем, оставив нас в мягком полумраке, который струился от масляных ламп на подставках. Я чувствовала, как тишина вокруг нас становится лёгкой и прозрачной, как вода, которая больше не держала наших отражений, но оставила в нас что-то новое, что мы унесли с собой. Потом я встала, чувствуя, как мои ноги слегка затекли, и протянула руку Лидии — тёплую, с ещё сохранившимся теплом от свечей, которыми мы касались. Она взяла её, и я почувствовала, как её ладонь, прохладная и сухая, сжимается в моей, когда она поднимается.

— Пойдём вниз, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, с той спокойной уверенностью, которая приходит, когда принимаешь что-то важное. — Эста, наверное, ужин зовёт.

— Пойдёмте, — согласилась она, и я слышала в её голосе лёгкость, которой не было раньше, будто она сбросила с плеч что-то тяжёлое, что носила давно.

Мы задули свечи, по одной, и я чувствовала, как их дым поднимается к потолку, пахнущий воском и мёдом, и растворяется в воздухе. Я взяла книгу с собой — не для того, чтобы спрятать, а чтобы перечитать у себя в спальне, при свете одной свечи, когда вокруг будет тихо и можно будет спокойно вглядываться в её старые страницы. Я держала её в руке, чувствуя, как кожа обложки, тёплая и гладкая, касается моих пальцев, и как медные уголки слегка холодят ладонь. Интересно, что там ещё написано. Может быть, это и не магия. Но что-то в этой книге было. Что-то, что дало нам обеим надежду — тихую, тёплую, не требующую доказательств.

Мы спустились по винтовой лестнице, держась за холодные кованые перила, и я слышала, как наши шаги отдаются в каменных стенах, как эхо поднимается за нами, повторяя наш путь. Впереди шла Лидия, и я видела, как её платье, зелёное и мягкое, колышется при каждом движении, и как она слегка покачивает плечами, словно в такт неслышной мелодии. Я слышала, как она тихо напевает — ту же мелодию, что пела Эста на кухне, простую и знакомую, которая вплеталась в шум замка, в скрип половиц и далёкие голоса. В замке пахло хлебом — тёплым, свежим, с хрустящей корочкой, — и этот запах поднимался снизу, смешиваясь с запахом дыма от камина и сухих трав, которые висели на кухне. За окнами, в узких проёмах между камнями, я видела, как смеркается, и как небо становится тёмно-синим, почти фиолетовым, и как первые звёзды начинают проступать на нём, холодные и далёкие.

А у нас обеих — и у меня, и у Лидии — было новое чувство. Оно не имело имени, не требовало объяснений, не нуждалось в подтверждениях. Оно было просто там, в нашей груди, тихое и тёплое, как свет в окне, который виден издалека. Будто впереди всё будет хорошо, и это знание не нужно было доказывать, достаточно было просто чувствовать его, пока мы спускались вниз, к свету, к голосам, к ужину, который ждал нас на кухне, к замку, который принимал нас обратно, в свою тёплую, живую повседневность. И я сжимала книгу в руках, и чувствовала, как её вес становится частью меня, как и эта надежда, которую мы разделили на двоих.

Глава 7

Мне снился дом.

Не замок, не каменные стены с куполом, а наш старый земной дом, в котором мы жили каждое лето, с деревянным скрипучим крыльцом и палисадником, где мама сажала розы. Я стояла на пороге, и солнечный свет струился сквозь старые стёкла веранды, разбиваясь на тысячи тёплых искр, которые плясали на выцветших досках пола. Я смотрела на этот дом — на его деревянные стены, выкрашенные когда-то в бледно-голубой, но уже облупившиеся и потемневшие от времени, на резные наличники окон, которые мама так любила, на скрипучее крыльцо, где я сидела бесчисленными летними вечерами, глядя, как солнце опускается за крыши соседних домов. Пахло здесь