Выбор леди Мэри - Надежда Игоревна Соколова

так, как пахло только в этом доме — старым деревом, нагретым солнцем, сухой травой из палисадника, где мама сажала розы, и чем-то ещё, неуловимым, что я не могла назвать, но что узнавала сразу, как только делала вдох. Где-то вдалеке лаяла соседская собака — знакомый, прерывистый лай, который я слышала тысячи раз, и он вплетался в утреннюю тишину, делая её более настоящей, более живой. Пылинки танцевали в воздухе, медленно кружась в золотистых лучах, которые проникали сквозь стёкла, и я смотрела на этот танец, чувствуя, как у меня защипало в глазах — от света, от узнавания, от того, что всё здесь было точно таким, каким я его помнила.

Я шагнула внутрь, и мои босые ноги ступили на старый паркет, который скрипнул под тяжестью моего тела, как всегда, на том самом месте, где доска всегда чуть прогибалась. Я провела ладонью по дверному косяку, ощущая под пальцами шероховатую краску, местами облупившуюся, и тепло дерева, которое накопилось за долгие годы. В гостиной, на столе, накрытом вышитой скатертью — той самой, с красными и синими цветами по краю, которую мама доставала только по праздникам, — стояли две чашки. Одна была пустой, чистой, с едва заметным пятнышком на внутренней стенке, а вторая дымилась, будто только что налили, и пар поднимался тонкой струйкой, пахнущей кофе и молоком, тем особенным утренним запахом, который всегда будил меня в выходные. Я подошла ближе, провела пальцем по краю стола, и дерево отозвалось привычной теплотой, гладкой поверхностью, которая помнила прикосновения многих лет. За окном шевелились листья тополя, того самого, что мы сажали, когда мне было семь, и я помнила, как отец держал саженец, пока я засыпала ямку землёй, и как мы поливали его из старой лейки, и как мама смеялась, глядя на нас из окна.

И тогда я увидела его.

Отец сидел в своём старом кресле, в углу у окна, где он всегда читал по вечерам, когда я делала уроки за кухонным столом. Не здесь, в этом мире магии, а там, на Земле — в нашем доме, в нашей гостиной, где часы с кукушкой отсчитывали время, а на полке стояли книги, которые он перечитывал десятки раз. Он был в простой рубашке с закатанными рукавами, и я видела, как его руки, тёплые и чуть шершавые, лежат на книге, которая была закрыта. Он смотрел на меня, и в его глазах, серых и спокойных, я видела ту самую улыбку, которая всегда появлялась на его лице, когда он видел меня после долгой разлуки — тёплую, чуть смущённую, и бесконечно родную. Отец улыбался той своей улыбкой, от которой на душе становилось легко, даже когда он ругал меня за разбитую чашку или двойку по математике, потому что за этой улыбкой всегда стояла любовь, которую не могли стереть ни годы, ни расстояния.

Я смотрела на его лицо — на морщинки у глаз, которые стали глубже, но всё те же, на высокий лоб, где иногда появлялась складка, когда он думал о чём-то важном, и впервые за долгое время я чувствовала, что он действительно здесь, живой, целый, и что я могу до него дотронуться.

— Папа, — сказала я, и голос мой дрогнул, превратившись в тихий, почти беззвучный выдох, который вырвался из самой глубины моей груди, туда, где я хранила его память.

— Мэри, — ответил он, и голос его был ровным, как всегда, без надрыва, без тревоги, тем спокойным голосом, который я знала с детства, и который всегда возвращал мне ощущение безопасности. — Садись, дочка.

Он кивнул на стул напротив себя, и я села на его краешек, чувствуя, как деревянное сиденье касается моих ног, тёплое от солнечного света, который струился из окна. Я смотрела в его лицо, знакомое до каждой морщинки, до каждой родинки на шее, до линии волос, которые начали седеть, но всё ещё были тёмными, как у меня. Его руки, сложенные на закрытой книге, были такими же, как я их помнила — сильными и в то же время мягкими, с длинными пальцами, которые могли держать и молоток, и перо, и мою ладонь, когда я была маленькой. Я смотрела на него, и вера в то, что он здесь, что я вижу его не на фотографии, не в памяти, а здесь, напротив меня, в этой комнате, где пахло кофе и старыми книгами, наполняла меня теплом, которое растекалось от груди к кончикам пальцев, заставляя их чуть дрожать. Мне казалось, что я слышу, как тикают ходики на стене, как за окном шелестит тополь, как где-то в глубине дома скрипит половица под чьей-то ногой — все те звуки, которые составляли нашу жизнь, и которые я так долго не слышала.

— Где вы? — спросила я, и голос мой стал тоньше, почти как в детстве, когда я звала его из другой комнаты. — Ты с мамой? Вы пропали…

Я не могла закончить фразу, потому что в горле встал ком, и я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, горячие и солёные, готовые пролиться.

— Мы с мамой в порядке, — сказал он просто, и его голос был таким же ровным, как всегда, будто он рассказывал мне о погоде или о том, что нужно купить в магазине. — Мы не пропали, Мэри. Мы ушли туда, где нужно было быть. Но скоро мы увидимся. Я обещаю.

Его рука легла на мою — тёплая, чуть шершавая, с теми самыми мозолями на ладони, которые я помнила с детства.

— Где? Когда? — спросила я, и голос мой сорвался, и я сжала его руку, чувствуя, как её тепло перетекает в мои пальцы, согревая их.

— Не сейчас, — покачал он головой, и его пальцы слегка сжали мою ладонь, успокаивая. — Но ты не бойся, слышишь? Мы рядом. Мы всегда будем рядом.

Он помолчал, и я видела, как его взгляд стал мягче, как он погладил мою руку большим пальцем — тем привычным движением, которое я помнила с детства, когда он успокаивал меня после ночных кошмаров. Я слышала, как тикают старые ходики на стене, как кукушка готовится выскочить из своего домика, чтобы прокуковать который час, и этот звук был таким родным и таким обычным, что