Оставь свою жалость для (себя) меня - Майя Тень

Я не могу, не могу одна в глуши. Мне страшно, жутко страшно, Егор…

У Новикова страшнее, я понимаю. Я даже пытаюсь успокоить себя, что пережила такой страшный подвал, что об одиноком домике в лесу — мечтать должна и в ноги кланяться Егору.

Но не могу… не могу…

— Пару дней с тобой побуду, может три. Смотря, как поведет себя Новиков.

— Пожалуйста, можно я поеду с тобой?

Неужели Егор не слышит отчаяние в моем голосе? Нет, не слышит, потому и ответ такой:

— Нельзя.

— Я буду очень осторожна, буду сидеть там, где скажешь, выходить вообще никуда не буду, Егор! Почему нельзя?

— Потому что тогда я не смогу работать, а у меня нет богатого папочки, который бы мне все давал, а я бы выбирал и нос воритил, Лика. Разговор закончен. Я разгружу пакеты, поищи чайник на полке. Заварим китайскую хрень, а завтра попробуем приготовить что-то стоящее.

Эту интонацию я тоже узнаю. Она значит, что дальнейший разговор ничем приятным для меня не закончится. Что ж, пара дней жизни у меня есть. Жалко, что надежда уговорить Егора увезти меня отсюда ничтожна мала.

Глава 27

Егор все правильно сделал, только вот есть эту «китайскую лапшу-хрень» оказалось не совсем хорошей идеей. Ему-то ничего не сделалось, он вон какой!.. Огромный как медведь, но двигается мягко и бесшумно. Интересно, это его личная особенность или следствие профессии? Даже лапшу эту как-то элегантно наматывает на вилку и отправляет в рот. Нет, не элегантно, а как-то по-мужски красиво ест.

Разве можно лапшу есть красиво?

Не знаю, но любуюсь им в этот момент. Это само как-то получается.

— Лика, ешь давай, возьми хлеб, он до сих пор теплый.

Смешно! Есть китайскую лапшу, да еще с хлебом? Хмыкаю в ответ, наматываю лапшу на вилку.

Снова смотрю на Егора, который аккуратно отправляет в рот сначала кусочек хлеба, а затем тянется к тарелке. Мы с Алексом никогда так не питались. Всегда все было красиво, правильно. Только я не помню, чтобы так любовалась им во время еды. От воспоминаний о прошлой жизни становится грустно.

Ковыряю в тарелке вилкой. Очень грустно. Алекс разрешил звонить только в одном случае: если будут проблемы.

Они есть.

Но нет телефона.

А если попросить Егора позвонить?

Ну, конечно, разбежался он разрешать. Открытым текстом было сказано, что про этот домик даже друзья не знают.

А если без разрешения?

Так, чтобы он не узнал?

Алекс приедет, прилетит, увезет с собой, поможет!..

Я забуду все, как страшный сон.

Я буду спать, прижавшись к Алексу спиной и попой, а он загребет в объятия и не будет отпускать всю ночь. Под его руками всегда было надежно, все страхи улетучивались.

— Лика, мне тебя с ложечки кормить? Я знаю, что на ужин дрянь, но в холодном виде она еще дряннее, поверь мне.

Киваю согласием на замечание Егора и отхлебываю сначала бульон от бич-пакета. Я, конечно, знала, что существуют такие «супчики», но никогда не пробовала. На голодный желудок ложится нормально, и я послушно съедаю свою порцию, правда, без хлеба. Потом мы пьем чай с сухариками с изюмом.

— Ты тоже любишь такие сухарики? — спрашиваю Егора.

— Продукты собирал Тимур, я просто предупредил, что примерно на неделю и что для девочки. Вот он и накидал сладостей сверх меры. Макароны, тушенка, гречка, масло, соль сахар яйца — все есть. От голода ты точно не умрешь, а потом и я приеду. Привезу все, что надо. Шампунь, зубная паста и щетки в другом пакете. Из твоего дома ничего не взято, но где-то должны валяться футболки и штаны — вряд ли Тимур совсем уж угадал с размером, но зато новое, из магазина.

От слов Егора про целую неделю в одиночестве неприятно холодит внутри. Я снова цепляюсь за идею позвонить или написать Алексу. Алекс точно мое спасение. Всегда был, есть и им останется. Хочу поскорее лечь в постель, хочу забыть ужас прошлых дней, вспоминать Алекса, забыться в этих воспоминаниях про его сладкие наказания и о том, как жалел, загребал в объятия после них. Вспоминаю его голос, от которого мурашки шли по коже, хочу натянуть одеяло до самого носа и спрятаться ото всех, пусть будем я и только Алекс…

— Надеюсь, ты не ханжа, кровать одна, но она достаточно широкая и вместит нас двоих, — огорошивает Егор новостью о предстоящей ночи.

Нет! Я чувствую, как от лица отхлынула кровь. Нет! Я не хочу никого рядом! Только у Алекса есть это право — обнимать, лежать рядом — ничего лишнего, ничего большего он не позволял.

«Уймись! Ругаю себя. Егор просто ляжет рядом, не будет он к тебе прикасаться!» ругаю себя и заставляю сказать:

— Нет, конечно, ложись, не на полу же спать кому-то из нас. Предупреждаю, что сплю я беспокойно, могу ощутимо пинаться.

И это правда. Нервный тик прошел, а вот эти ночные дергания до сих пор преследуют меня. Сначала пила успокоительные, что врач прописал, а потом плюнула: мне это не особо мешало, а замуж я не собиралась.

— Ничего, в этом домике я всегда сплю как убитый, — уверяет Егор.

— Вот и отлично, вот и проверим, — отвечаю только про себя, — отличная возможность связаться с Алексом, пока ты спишь как убитый.

Предстоящая ночь бок о бок или спина к спине с Егором на одной кровати перестала так сильно пугать.

Все налаживается.

Боже, как же хорошо, что все налаживается!

Мне все больше начинает нравится этот домик. Все мелкие дела успокаивают еще больше. Мою посуду в тазике, перестилаю постель. Край глаза все время цепляется за телефон Егора. Надо дождаться, пока он уснет. Только и всего!

Усталость, не физическая, конечно, а какая-то внутренняя, накатывает резко. Как я и предполагала, мы лежим спина к спине, непривычно, неуютно, но это точно не сон в холодом подвале-клетке. Наверное, стоит быть более благодарной к Егору. Может, приготовить что-то вкусное завтра — это я умею очень хорошо.

И вообще, оказывается, не особо страшно лежать рядом с мужчиной.

Особенно, если он тебя спас.

И так вкусно есть лапшу.

И вообще, спина у него вон какая большая, мощная, надежная.

И вообще-то, я от него отгородилась одеялом.

А почему тогда так явно ощущается его тепло, которая окутывает коконом?

Я засыпаю,