Оставь свою жалость для (себя) меня - Майя Тень

Я засыпаю, чувствуя, как тяжелая рука загребает в объятия, подминает под себя.

Вот это и странно. Нет панической атаки от этих прикосновений. Нет желания убежать. В конце концов я укутана в одеяло как в кокон.

Я засыпаю.

Глава 28

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и никак не могу понять причину: как будто у меня сегодня экзамен, планировала готовиться всю ночь и внезапно просыпаюсь с мыслями о том, что уснула! Проспала главную ночь подготовки: заранее толком не готовилась, половина вопросов не изучена, кейсы рассмотрены постольку-поскольку, теории ноль, до экзамена — три часа. Еще и желудок болит то ли от нервов, то ли от дурацкой лапши.

Так, стоп. Лапша и экзамены никак не вяжутся. Я могла перед экзаменами поглощать горький шоколад и кофе, но никак не лапшу.

Откуда она вообще взялась, эта лапша?

Стоило задать себе вопрос, как все прошедшее фрагментами-фрагментами выстраивается в довольно стройный ряд страшных событий, воспоминания о которых ну никак не могли утихомирить невесть откуда взявшуюся в двадцать с хвостиком лет тахикардию.

Вообще-то ему было отчего биться сумасшедшими толчками об ребра! Например, оттого, что я нахожусь где-то в лесу, где меня, случись что, и через десять лет искать не будут; что рядом со мной лежит папин телохранитель, который всегда меня раздражал и видел в папе чуть ли не Бога, но и который спас меня от грязных лап Новикова.

Осторожно смотрю на Егора. Почему он раньше казался мне страшным, мрачным, некрасивым? Теперь передо мной лежит мужчина средних лет, поджарый, волевой, серьезный. Только во сне уголки его губ расслабляются до конца, и дыхание, такое ровное, спокойное, хоть младенца рядом с ним убаюкивай. Может, если прижаться к нему и лечь, и внутри меня все успокоится?

Дожили!

Оказывается, стоит человеку пару дней посидеть в подвале и подвернуться давлению со стороны каких-либо упырей, то потом вот такие Егоры уже красавцами видятся.

Но главное не это. Сон, наконец, проходит окончательно, и понимаю, из-за чего проснулась с диким сердцебиением: я чуть не проспала единственный шанс избавиться от своего заточения!

Еще раз смотрю на Егора: похоже, он не обманывал, когда говорил, что в этом доме всегда чувствует себя спокойно и спит так, что из пушки не разбудишь. Надеваю носки, чтобы передвигаться бесшумно, хватаю телефон, осторожно приподнимаю руку Егора, подношу телефон и прижимаю туда его палец. Облегченно вздыхаю: во-первых, телефон разблокировался, во-вторых, Егор не проснулся. Очень надеюсь, что удача и дальше будет на моей стороне.

С еще большей осторожностью отворяю дверь и выхожу на улицу. Утренним лесом можно было бы любоваться бесконечно, но не сейчас. Сердце бьется еще сильнее, еще жестче. К счастью, номер Алекса я знаю наизусть. Набираю голосовое. Весть текст был выстроен в голове очень точно, но все равно вышла какая-то каша из обрывочных фраз: «Алекс, помоги мне выбраться отсюда», «забери меня в Лондон, я тебя умоляю», «на этот номер не звони, он не мой. Если узнают, что я тебе звонила, мне конец», «я не знаю, где нахожусь, адрес знает только Егор, телохранитель отца», «Пожалуйста, не говори Егору, что я тебе звонила».

Захожу обратно в домик, забираюсь в постель, пытаюсь теперь уже окончательно успокоить разбушевавшееся сердце, как чувствую жаркий, щекочущий ухо, вызывающий мурашки на коже шепот:

— Милая Лика, у меня к тебе два вопроса. Во-первых, я хочу узнать, зачем тебе понадобился мой телефон и куда ты выходила с ним пять минут назад? Во-вторых, что бывает с людьми, которые без спроса берут чужую вещь?

Глава 29

Егор

Дедушкин маленький домик в лесной глуши — единственное мое воспоминание — хорошее воспоминание — о детстве. Мать свою я помню обрывками: дед говорил, что умерла из-за болезни. Много позже понял, что так он пытался уберечь мою детскую душу от осознания того, что не был я ей нужен.

Мне кажется, она была безумно красивой, высокой, с большими голубыми глазами, роскошными длинными волосами. Такой она мне снилась иногда по ночам. Она любила себя, а я любил смотреть на нее: как она красится, как элегантно садится за руль нашего маленького старенького авто. Мне тогда казалось это таким красивым, затягивающим, завораживающим зрелищем. Я представлял, что моя мама добрая красивая фея, и искренне не понимал, почему фея ругается с отцом, что могла бы ездить на машинах стоимостью в три наши квартиры, а не на «нашей развалюхе». Они ругались. Сильно, громко, часто. Не стесняясь ни меня, ни деда, если он был рядом. Дедушка увозил меня в этот дом в лесу и говорил:

— Ничего, скоро помирятся. Милые бранятся — только тешатся.

Конечно, очень, слишком быстро стало понятно, что это не так. Потому что, как мне сказали, «мама заболела и умерла», смутно, а может, и не смутно, я догадывался, что это не так, что ей нужна была машина стоимостью квартиры, а не я.

Сказать, что отец страдал после ее ухода — не знаю, может, это был какой-то извращенный выход из страданий и депрессии, но он тоже постарался выкинуть из головы все, что связано с его женой, моей матерью — в первую очередь меня, а пустоту заполнить чужими женщинами и, что было для меня вдвойне больней — чужими детьми. Будучи подростком, я в первый и последний раз плакал, когда совершенно случайно увидел, как в парке аттракционов отец шел с какой-то женщиной, а на его плечах сидел малыш.

Так мы и остались с дедушкой вдвоем. Жили в спальном районе в старой квартире, в которой, естественно было тепло и нам вдвоем совсем не тесно, однако женского уюта не было. Когда дед сильно заболел, меня забрали в детдом. Однако, как он сказал, «только ради тебя, Егорушка, я и выкарабкался». Мы снова стали жить вместе, дед часто водил меня в эту охотничью избушку. От «охотничьего» в нем осталась только ружье, из которого дед и учил меня стрелять — разумеется, не по живым мишеням, в старости он вообще стал очень сентиментальным.

Этот домик стал для меня опорой чего-то чистого, свежего, постоянного в этом мире. Здесь умер мой дед — сам захотел, чтобы я сюда его привез, когда почувствовал, что доживает последние дни. Здесь никогда никого не