Оставь свою жалость для (себя) меня - Майя Тень

А самому уехать в охотничий домик. Лишь бы эти глаза больше меня не преследовали.

И я уже решаюсь звонить другу. И звоню. Только ж этот засранец разве возьмет трубку вечером. Отправляю сообщение: «Перезвони. Срочно. По делу».

И даже некое облегчение в груди. Представляю Лику. Почему-то кажется, что она обрадуется. Пусть будет сюрприз. Жалко, что я не ем конфеты, будь у меня дома запас, захватил бы те, ее любимые, с пчелками.

Не, ну а что, магазины еще работают, что такого, если возьму ей грамм триста этих несчастных конфет?

Аха. Обойдется. Сорвусь к ней на следующий же день, как уехал, да еще с конфетами. И весь вчерашний воспитательный эффект насмарку. Фиг ей, а не конфеты. Улыбаюсь. Злорадствую. Радуюсь. Какой-то странный коктейль из эмоций.

А если Тимур вообще не отзовется? А если отзовется, но не справится с заданием? В принципе ничего сложного ни для него, ни для меня здесь нет, тем не менее привычка все делать самому не отпускает.

Но уже поздно сожалеть: раздается звонок в дверь. Зря обзывал его засранцем. Лучший друг, да и только. Не перезвонил — приехал.

Открываю дверь, даже не спрашивая кто там. Ошибка на ошибке, блять, из-за этой Лики. Потому что вижу я вовсе не Тимура.

Быстро же сработал Новиков. И откуда только узнал о моей квартирке в спальном районе города. Успел прислать своего головореза, ещё и с налетом интеллекта на лице. Усмехаюсь: неужто решил, прислать достойного моей смерти? Мгновенно собираюсь, и новиковский щенок оказывается на полу подо мной с разбитым носом. А затем — я получаю ощутимый удар под ребра.

И опять было что-то неправильным, что-то было не то. Головорез с налетом интеллекта — это еще куда бы ни шло, но то, что между ударами он рычит на чистом английском — это уже слишком для моего понимания.

Глава 32

Егор

Тоже перехожу на английский. Мы уже не машем кулаками, но открытая враждебность к друг другу читается. Мне, например, жутко не нравится, что он называет себя другом Лики.

Какой еще друг ей? Подруг не хватает? А если друг, то почему не какой-нибудь задрот-ботаник в очках, а этот…

«Этот» был достаточно высоким, крепким. Удары он наносил точные, болезненные, не просто махал руками, а делал это мастерски. До задрота ему было далеко, очень далеко. Взрослый, но моложе меня; серьезный до строгости; знающий, что он хочет от жизни, от себя, от других. Уверен, что женщины млеют от его взгляда не меньше чем от его рук…

И Лика млела?

Вопрос для меня открыт, и я от него не в восторге.

Мы уже выяснили, что к Новикову этот Алекс не имеет отношение, но дружелюбие от этого к нему у меня не появляется. Проявляю выдержку и гостеприимство:

— Ладно, прости, что так встретил, обстоятельства... Да и ты как бы не особо званый гость. Пить что будешь? Виски, чай?

— Виски, похоже, ты уже достаточно выпил, давай кофе. Не спал всю ночь. Как-то не планировал, что придется Лику и на Родине из проблем вытаскивать.

Вот как? Он её еще в Лондоне от проблем спасал? Впрочем, что ожидать от Лики — по жизни ходячая проблема. Противный червяк внутри досказывает то, что сам этот Алекс не озвучил:

«И как тебя Лика потом благодарила за спасение? Наверное, поцелуи, объятия, минет...»

И какое мне было до этого? Только червячок-критик внутри не унимается, а подкалывает меня:

«Тебя-то она не отблагодарила за спасение, легла спиной и попой, а под утро схватила телефон, что был под запретом».

Я понимаю. Алекс — не я. Он не запрещал ей что ни попадя. Не пенял на отношения с отцом, не смотрел зверем, не обзывал неуклюжим подростком. Его, наверное, и отблагодарить не грех…

«А ты-то хотел благодарности? Так, как умеет благодарить только женщина?»

Нет, конечно, да и какая Лика женщина? Так, избалованная богатая…

«…сопля, да-да, я помню. Не знал, что у тебя в ту ночь на соплю стояк был каменным. Да ты извращенец, друг мой».

Еле затыкаю этого внутреннего критика. Кофе готов, наливаю и себе, и Алексу.

— Твоя тачка на ходу? — спрашивает он.

— Нет. Могу арендовать с утра.

Не стал рассказывать, что сгорела она ярким пламенем, пока мы с Ликой бежали в лес.

— Спасибо, я в состоянии сам арендовать машину. Думал, с твоей быстрее будет.

— Лика в безопасном месте. Можешь не спешить.

— Судя по ее сообщению — очень в небезопасном.

— Женщины — они и мышей боятся, не стал бы доверять каждому сообщению. Да и ружье я ей оставил, стрелять она научилась.

— Ты куда ее запрятал, где оставил одну, в глухой деревне?

— В лесу, в охотничьем домике

Алекс резко встает из-за стола, капли кофе падают на блестящую поверхность стола.

— То есть ты оставил малышку одну посреди леса?

Не знаю, что меня бесит больше: «малышка» из уст Алекса или обвинительная интонация?

— Вообще, «малышка» уже взрослая девушка. И вытащил я ее из дома, где было полно людей, в том числе охранявших ее. Только держали в клетке, впроголодь и "малышку" готовились затрахать до смерти. В буквальном смысле.

Алекс молчит. Наконец, поднимает глаза, словно принял какое-то решение:

— Послушай, Егор, я и Лика, уверен, тоже, очень благодарны тебе за ее спасение. Но оставлять девочку одну в доме в лесу — не самый лучший вариант. Уверен, можно найти другой выход. За других девочек не говорю, но с Ликой так нельзя. Дело не в мышах, просто поверь мне: с Ликой так нельзя. Я прошу дать координаты, я заберу ее. Заберу сейчас. Мы улетим в Лондон, на этом история закончится.

— Что, до утра не терпит?

— Нет. Уверен, каждая минута для девочки словно час сейчас тянется.

Не нравится мне этот Алекс. Вроде и правильные вещи говорит, но вот как он к Лике относится — не нравится. Словно… она его. Но и игнорировать его лютую уверенность, что «с Ликой так нельзя» не могу. Окей, поедем, пусть убедится, что девочка седьмой сон видит.

В три ночи мы выезжаем, за рулем, естественно, Алекс. Прошу его остановить возле заправки на пять минут.

— Приспичило? Давай по-быстрому только.

Аха, приспичило, только не по нужде. Я надеялся, что в маркете при АЗС продаются Ликины конфеты. Не знаю, по какому наитию действую, набираю кулечек, расплачиваюсь