Поглощение - К. Т. Мэддан

дрожащее под ближайшим деревом. Кролик. Тот самый, что был раньше. Голод вспыхивает внутри меня, сильнее, чем прежде. Раньше это была боль, пустота, раздирающая мои внутренности. Теперь это потребность. Первобытная, всепоглощающая сила, которая подавляет всё остальное.

Охоться.

Шёпот обволакивает меня, словно команда. Я поворачиваю голову к кролику, моё тело движется раньше, чем я успеваю подумать. Я слышу его бешеное сердцебиение, чувствую его тепло, чувствую жар его крови, пульсирующей под его хрупкой кожей. Я приседаю, мышцы напрягаются. Затем я прыгаю. Мир размывается, когда я двигаюсь. Быстрее, чем я когда-либо двигалась прежде, быстрее, чем что-либо вообще должно двигаться. Кролик бросается прочь, но он слишком медленный. Я настигаю его в одно мгновение, мои когти смыкаются вокруг его маленького дрожащего тела.

Он издаёт сдавленный крик, точно так же, как в прошлый раз.

Но на этот раз я не отпускаю.

Мой рот открывается, и мои зубы впиваются в его плоть, когда он кричит от боли. Поток тепла заливает мои чувства. Густой, металлический вкус крови покрывает мой язык, и что-то внутри меня щёлкает.

Удовольствие. Облегчение.

Моё тело содрогается, когда я вгрызаюсь в его мягкую плоть, пожирая его с отчаянием, которое должно было бы вызывать у меня отвращение.

Но не вызывает.

Это удовлетворяет меня.

Я чувствую его взгляд на себе, пока я кормлюсь. Наблюдающий. Одобряющий.

Когда от кролика остаётся лишь окровавленное пятно на снегу и переломанные кости, я поднимаю голову, тяжело дыша. Мои губы перепачканы красным, руки дрожат от прилива убийства.

— Ты быстро учишься, Льдинка, — говорит он, его голос темен от одобрения. Я вытираю рот тыльной стороной ладони, глядя на месиво передо мной. Моё тело гудит от удовлетворения, от силы.

Но голод не ушёл.

Это только разбудило его.

Я поворачиваюсь к нему, и человеческая форма возвращается, его глаза смягчаются, когда он смотрит на меня. Он знает.

Это только начало.

Кролик был не более чем закуской.

Настоящий голод ещё не был утолён.

Ещё нет.

Он шагает ко мне.

— Тебе понадобится больше, — мурлычет он, протягивая руку. Его когтистые пальцы скользят по моей челюсти, запрокидывая мою голову вверх. — Намного больше.

Мои губы приоткрываются. Голод извивается внутри меня, но это не просто жажда еды.

Это жажда его.

Его ухмылка медленная, порочная.

— Ты готова, Льдинка. Ты была достаточно сильна, чтобы пережить меня.

Я пережила.

Я трансформировалась.

И теперь я готова.

К следующей охоте.

К следующему убийству.

К нему.

К тому, кем я становилась.

К тому, кем он сделает меня.

Я больше не человек.

И я не хочу им быть.

Я шагаю ближе к нему, мои босые ноги бесшумно ступают по замёрзшей земле. Каждый нерв в моём теле гудит, настроенный на него, на то, как его присутствие заполняет ночь, обволакивает меня, словно вторая кожа. Голод пульсирует в моих венах, но он уже не тот, что прежде.

Это не тот голод, что можно утолить плотью.

Его когти скользят по моей щеке, нежный контраст с чудовищной силой, пульсирующей под его кожей. Я не вздрагиваю от его прикосновения. Больше нет. Я закрываю глаза, когда его пальцы скользят ниже, по изгибу моей шеи, задерживаясь на отметине, что горит на моей ключице. Теперь она — часть меня, как и он.

Как и всегда была.

Моё дыхание перехватывает, когда его когти продолжают движение вниз, касаясь края моей разорванной ночной рубашки, теперь испачканной кровью от моего первого убийства.

— Я ждал этого.

Дрожь пробегает по мне.

— Чего?

Слова посылают трепет через меня, что-то горячее и невыносимое разворачивается в моём животе. Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к его человечности, не совсем понимая, о чём прошу, лишь зная, что мне нужно что-то.

И он — единственный, кто может дать мне это.

Он ловит моё запястье прежде, чем я касаюсь его, его хватка крепкая, но неторопливая.

— Скажи это.

— Что? — шепчу я.

— Скажи, что ты моя.

Он даёт мне выбор. Последний шанс отказать ему.

Я не пользуюсь им.

Я не могу.

— Я твоя. — Слова срываются с губ естественно, как дыхание.

Его хватка становится крепче, удовлетворённый рык вибрирует сквозь него, сквозь меня, сквозь саму холодную ночь.

— Ещё раз.

— Я твоя. — Мой голос крепче на этот раз, уверенный в своей судьбе.

Его когти скользят по моей руке, оставляя за собой след изо льда и огня.

— Ты была моей ещё до того, как ступила в этот лес.

— Я выбрала тебя.

Его губы касаются моей челюсти, его дыхание — призрак зимы на моей коже.

— А теперь ты выбираешь меня.

Это был не вопрос.

Это был факт.

Окончательность.

Та, с которой я не борюсь.

Та, которую я приветствую.

Я запрокидываю голову, отдаваясь ему единственным способом, который имеет значение.

Я больше не боюсь.

Я его.

И я никогда не хочу быть кем-то другим.

Конец

Эпилог

Я знаю голод дольше, чем помню само время.

Он постоянен, спутник, который никогда не покидает меня, грызущая сила, формирующая все вещи. Слабые боятся его. Сильные принимают его. Но никто не избегает его. Никогда.

Я наблюдаю за этим циклом на протяжении столетий. Хрупкие существа, называющие себя людьми, приходят в эти леса, закутанные в свои иллюзии тепла, контроля, постоянства. Они не понимают правды. Они разводят огонь, запирают двери, шепчут молитвы богам, которые давно перестали слушать. Но в конце концов холод всегда находит их.

И голод тоже.

Я вижу, как они ломаются под ним. Вижу, как они падают на колени в снег, с посиневшими губами, с тонким дыханием, свет в их глазах мерцает, как догорающие угли. Это всегда одно и то же — их хрупкость, их отчаяние, неизбежность их падения.

Но она другая.

Я знал это с того самого момента, как впервые увидел её.

Она пришла в мой лес, окутанная одиночеством, неся в себе пустоту, столь же глубокую, как сам голод. Она липнет к ней, густая и удушающая, обвиваясь вокруг неё, словно иней, начинающий оседать в её костях. Она не борется с этим. Не по-настоящему. Она провела всю свою жизнь, пытаясь заполнить боль внутри себя, но что бы она ни пожирала — любовь, близость, пустые обещания мира, который никогда по-настоящему не примет её, — она остаётся пустой. Голодной.

Она похожа на меня.

И я не позволяю ей чахнуть, как всем остальным.

Я наблюдаю за ней, когда она лежит без сна по ночам, беспокойная под тяжестью мира, который никогда не был её. Я шепчу ей в ветре,