Снега Ниссы - Изабелла Халиди

Катал отказалась больше размышлять об их отношениях. Каких отношениях? Ты даже не знаешь ее.

Кивнув самому себе, он неторопливо подошел к тренировочному манекену, вытащил свой пронзенный меч и осмотрел его. Перекидывая его взад-вперед в руках, он размышлял о своей вечно насущной проблеме. Менее чем через две недели он покинул бы военные казармы. Ему пришлось бы разобраться со своим растущим любопытством к маленькой дьяволице позже, предпочтительно никогда, если судьба была благосклонна к нему. Чем скорее он уехал бы, тем лучше.

Катал и не подозревал, что ему следовало быть осторожным в своих желаниях, потому что его желание могло просто сбыться.

ГЛАВА

8

В течение следующих трех дней в распорядке дня Дуны не было никаких изменений.

Она просыпалась каждый день, когда Луна еще была на небе, съедала свою порцию каши и хлеба и тренировалась весь день, пока Солнце не заходило за горизонт. Между спаррингами было несколько перерывов, в основном для того, чтобы облегчиться и наполнить свое тело столь необходимым топливом. Петра и Лир были ее партнерами по дуэли в те дни, у них был в основном тот же распорядок дня, что и у Дуны.

Генерал неоднократно появлялся в бойцовской яме, в основном наблюдая за боями. Было несколько случаев, когда он и Дуна спарринговали под предлогом того, что он был слишком безжалостен к другим воинам и поэтому они не представляли себя достойными противниками.

Она подчинилась, не раздумывая, не потому, что хотела потакать его постоянно меняющимся прихотям, а потому, что тоже чувствовала, что никто другой не сравнился бы с генералом в боевых навыках. Когда она сражалась с другими, не было никакого вызова, никакого удовлетворения, когда она в одиночку побеждала их. Катал был достойным противником, доводившим ее до физических пределов и бросал вызов ее психической устойчивости.

Итак, они спарринговали несколько часов, ни один из них не хотел признавать ничью, наседая на другого до тех пор, пока их дрожащие тела не взмолились об отсрочке.

Катал дразнил ее, играл с ней, пытался вызвать у Дуны хоть какую-то реакцию. Она каждый раз игнорировала его, едва произнося ни единого слова в адрес мужчины за все время их встреч. Она могла видеть, что ее незнание его внушительного присутствия сводило его с ума. Но она не уступила бы, не доставила ему удовольствия добиться от нее возбуждения.

Он хотел, чтобы она была послушной? Прекрасно. Она была послушным маленьким солдатиком, каким он хотел ее видеть. Она сыграла на его неприятной роли генерала тиросских армий, на его очевидной потребности, чтобы к нему обращались с почтением и трепетом.

Дуну чуть не стошнило при одной мысли об этом. Ты должна обращаться к ней «Ее Высочество».

Каким бы эгоистичным ни было у этих членов королевской семьи, даже высокопоставленные офицеры, казалось, страдали от чрезмерной самооценки, включая генерала. Она считала его другим, на него не действовало такое бессмысленное положение в обществе. Как будто чей-то титул приравнивался к более ценному человеческому существу.

Как нелепо для кого-то даже допускать такую постыдную мысль, не говоря уже о том, чтобы жить в соответствии с ней как стандартом своей жизни.

Для Дуны было очевидно, что генерал думал о ней хуже. Недостаточно хороша. Она покачала головой, думая о его последних словах на той же самой бойцовской площадке, на которой она сейчас стояла. Я не потерплю непослушания. Она стиснула зубы, ее гнев уже перерос в вызов.

Вернувшись в настоящее, она сосредоточилась на генерале, который стоял сбоку, наблюдая за группой из четырех человек, пока они сражались копьями. Идеальное время для нее, чтобы отступить. На сегодня с нее было достаточно тренировок, на кровати повсюду было написано ее имя.

Добравшись до своей скромной палатки, она сняла покрытые грязью сапоги и поставила их перед пологом палатки. Они были слишком грязными, чтобы она могла войти в них, и она действительно была не в настроении тратить свое ужасное время на то, чтобы оттирать какую-то грязную обувь.

Дуна приняла ванну и побаловала себя, наслаждаясь успокаивающими кремами и маслами для тела. Она любила побаловать себя такой маленькой роскошью, чувствуя, что заслужила ее после всех усилий и энергии, которые прилагала к ежедневным тренировкам и разведке для королевства.

Натянув свежевыстиранную светло-голубую ночную рубашку длиной до середины бедер, она слила остатки воды с волос и, завернув их в полотенце, наконец покинула душную ванную комнату. Она сделала бы прическу завтра утром, главное, чтобы она была красивой и чистой.

— Почему ты игнорируешь меня?

Дуна подпрыгнула, ее рука метнулась к груди, прижимая ночную рубашку к бешено бьющемуся сердцу.

— Что с вами, люди? — крикнула она генералу. — Неужели никто больше никогда не стучит?

Катал стоял перед ней в своем кожаном костюме, и, казалось, пришел прямо из тренировочной ямы. Его волосы были растрепаны, как будто он много раз проводил по ним рукой. Он оценивающе рассматривал ее в ночной рубашке, задержав взгляд на ее обнаженных бедрах и икрах.

Как всегда, потрясающая, Дуна стояла, очарованная им. Не только его божественная внешность заставляла ее задерживать дыхание каждый раз, когда она смотрела на него. Дело было в том, как он держался, в его уверенности и самоуважении, которые излучала каждая клеточка его тела. Его беспечность и хладнокровие, которые он носил как вторую кожу. Казалось, ничто не могло удержать его, прорвать его оборону.

Он был подобен зверю; безжалостный, угрожающий. Всегда готовый к нападению.

— Я задал тебе вопрос, Дуна. Ответь мне, — кипел Катал, его глаза потемнели до темно-зеленого цвета леса. — Тебе нравится злить меня?

Дуна рассмеялась, запрокинув голову, на глаза навернулись слезы от иронии всей ситуации.

— Генерал, простите меня, — она низко поклонилась в пояс, прижимая ночную рубашку к телу, чтобы не показывать мужественному мужчине свое декольте. — Генерал, я приношу извинения, если я оскорбила вас. Это не входило в мои намерения. Я очень серьезно отношусь к своему положению вашего покорного слуги и Ее Высочества. Пожалуйста, если вы найдете в своих добродетельных сердцах силы простить меня, я буду вам навеки обязана.

— Ты смеешь насмехаться надо мной, солдат? — он выплюнул, не повышая голоса, гнев дрожал в его потемневших глазах.

— Я ничего подобного не делаю, генерал. Еще раз, я искренне сожалею, если сделала что-то, что причинило вам дискомфорт или чувство подчиненности. Вы мой командир, — она насмешливо склонила голову, — а я никто. Я приму любое наказание, которое