Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева

Сиверс холодно улыбнулся.

— Вы пришли мешать расследованию?

— Мы пришли делать расследование настоящим, — сказала я. — У меня изъяли мешочек “соли снежника” как вещдок. Я прошу сравнить его с содержимым гильдейского “официального” лекарства. Публично. При свидетелях.

Сиверс помолчал.

— Экспертиза проводится по правилам, — сказал он наконец.

— По правилам гильдии? — спросила Мара резко.

Сиверс посмотрел на неё, как на камешек на сапоге.

— По правилам канцелярии, — сказал он.

— А канцелярия боится Дома, — сказала Аглая так спокойно, что в комнате стало тихо.

Сержант у двери шумно вдохнул, будто хотел остановить слова, но уже было поздно.

Сиверс поднял руку.

— Довольно, — сказал он. — Я слышу вас. И я вижу, что вы умеете создавать давление. Это… — он посмотрел на меня, — необычно.

— Я умею лечить, — сказала я. — А давление — это симптом. Если оно растёт, значит, проблема внутри.

Феликс хмыкнул.

Сиверс посмотрел на него.

— Вы подтверждаете, что в “официальном” есть холодная соль?

— Подтверждаю, — сказал Феликс. — И могу показать реакцию.

— У вас нет допуска, — сухо сказал Сиверс.

— У меня есть глаза, — ответил Феликс. — И у людей за вашей дверью — тоже.

Сиверс снова помолчал. Я видела: он решает не “что правда”, а “что выгоднее”: закрыть нас тихо — теперь невозможно. Значит, надо сделать вид, что он всё контролирует.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я назначаю проверку гильдейского препарата. В присутствии двух свидетелей. Не толпы.

— Двух? — Мара вспыхнула.

— Двух, — отрезал Сиверс. — Если вы хотите, чтобы я вообще это делал.

Я подняла ладонь, успокаивая Мару.

— Хорошо, — сказала я. — Два свидетеля. Пусть будет Тарн и Мара. И Феликс как специалист.

— Брант не специалист, — сказал Сиверс.

— Он был городским лекарем, — сказала я. — И если вы хотите, чтобы люди верили, вам нужен кто-то, кому они верят. Ваши печати им уже не помогают.

Сиверс посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Брант присутствует. Но если он устроит цирк — я выведу его лично.

Феликс улыбнулся.

— Я люблю, когда меня выводят лично, — сказал он.

Сиверс проигнорировал.

— А теперь, — продолжил он, — о вас, леди Элария. У вас остаётся обвинение в незаконной торговле без допуска. И… — он посмотрел в бумаги, — в подрыве общественного порядка.

— Я лечила, — сказала я. — И буду лечить.

— Вы будете лечить, если не хотите сесть, — сказал Сиверс. — А теперь — уходите. Я не устраиваю митинги.

Мы вышли. Толпа снаружи загудела — люди хотели продолжения. Я подняла руки.

— Они проверят, — сказала я громко. — Сегодня. При свидетелях. И я не закрываю лавку. Пока люди болеют — я работаю.

Кто-то закричал “правильно!”, кто-то перекрестился. И я поняла: если сейчас отступлю, меня съедят не только гильдия и Дом — меня съест собственная репутация. “Ведьма-лекарка” — это хорошо, пока лечишь. Но стоит оступиться — и толпа станет первой дубинкой.

Мы разошлись ближе к вечеру. Маленький круг остался со мной: Аглая пошла со мной до дома, Мара обещала принести ещё огневики, Тарн — привести двух рыбаков, если придёт стража. Феликс… Феликс шёл рядом молча, пока мы не свернули на мою улицу.

— Ты понимаешь, что тебя теперь не отпустят? — спросил он наконец.

— Меня и так не отпускали, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Ладно, аптекарь, — сказал он. — Я зайду позже. Если тебя не сожгут к ночи.

— Спасибо за оптимизм, — сказала я.

— Это не оптимизм, — ответил он. — Это статистика.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но он уже ушёл, растворившись в городе.

Рин всю дорогу молчал. Только когда мы вошли в дом, он тихо спросил:

— Они проверят… и тогда меня не заберут?

Я посмотрела на него.

— Если они признают, что меня подставили, — сказала я, — у них будет меньше поводов ломать мне жизнь бумагами. Но Дом… — я сглотнула, — Дом не нуждается в поводах.

— Тогда зачем? — спросил он.

— Затем, что я не люблю, когда меня делают виноватой, — сказала я. — И затем, что пока я занята их бумагами, я не могу защищать тебя по-настоящему.

Он кивнул, будто понял.

Я разожгла печь, поставила воду, начала готовить на ночь настои — больше людей придёт, это было ясно. И если гильдия решит ударить — она ударит ночью.

Я закрыла ставни, проверила задвижку, положила ступку на прилавок, как талисман.

— Спать будешь наверху? — спросила я Рина.

— Здесь, — сказал он сразу. — У печи.

— Тогда ближе к стене, — сказала я. — И если услышишь… — я не договорила.

Он кивнул.

И всё же, несмотря на усталость, я не могла успокоиться. Внутри жило ощущение, будто воздух перед трещиной снова становится плотным.

Пахло не только травами. Пахло бедой.

Ночью меня разбудил запах.

Сначала я подумала, что это смола в настое слишком сильно закипела. Потом — что кто-то уронил свечу. Потом — что мне просто мерещится после такого дня.

Но запах был настоящий.

Дым.

Я вскочила, споткнулась о табурет и побежала в лавку. Дым шёл не из печи. Он шёл из-под двери. Из лавки.

— Нет… — выдохнула я.

Я распахнула дверь в лавку — и горячий воздух ударил в лицо.

У прилавка пламя уже лизало пол, цеплялось за деревянные ножки, за коробки, за сухие травы. Огонь был жадный — сухие листья горят быстро. И дым был густой, чёрный, как чужая злость.

— Рин! — закричала я, и голос сорвался. — Рин, вставай!

Я бросилась к печи — там, где он должен был лежать. Накидка была. Рина не было.

— Рин?! — я оглянулась, не веря.

Пламя треснуло выше, стеклянная банка лопнула с выстрелом. Осколки посыпались на пол, как ледяной дождь.

Я схватила ведро — пустое. Проклятье. Вода была в кувшине на кухне. Я метнулась, чуть не упала на скользком полу, схватила кувшин — и вылила на огонь.

Вода зашипела, но огонь только разозлился: сухие травы вспыхивали снова.

— Помогите! — закричала я в окно, распахивая ставню. — Пожар!

Снаружи кто-то закричал в ответ, кто-то побежал. Где-то зазвенел колокол — тревожный, короткий.

Я снова кинулась в дом.

— Рин! — хрипела я, бегая от кухни к лестнице, от лестницы к лавке. — Где ты?!

Ответа не было.

Только треск огня.

Только дым.

Я поднялась на второй этаж — там было чисто. Пусто. Шкаф, кровать, холод. Никакого Рина.

Я спустилась, задыхаясь, и в этот момент дверь распахнулась: в дом ввалились соседи с вёдрами.

— Горит! — кричали. — Горит аптека!

— Воду! — я махнула рукой. — На лавку! Быстро!

Они лили, таскали, ругались. Пламя сопротивлялось, но постепенно сдавало. Дерево чёрнело, травы превращались в пепел. Запах стоял такой, будто горела не лавка — горела моя последняя возможность.

И всё это