Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева

Я смотрела на него и думала, что самый страшный холод — тот, который улыбается.

— Я не обещаю, — сказала я.

— Обещания не нужны, — сказал он. — Нужен выбор.

Он повернулся к двери и постучал по ней одним пальцем. Дверь открылась, в комнату вернулся Сиверс.

— Закончили? — спросил он сухо.

— Вполне, — ответил Стормгард. — Миледи идёт домой. Мальчик — с ней. До утра.

Сиверс нахмурился, но промолчал.

— А реагент? — спросила я, цепляясь за последнюю нить.

Сиверс посмотрел на мешочек на столе.

— Будет экспертиза, — сказал он. — И если выяснится, что вы… — он сделал паузу, — солгали, вы пожалеете.

— Я не лгала, — сказала я.

Сиверс усмехнулся:

— Все так говорят.

Нас вывели из канцелярии. Ночь была чёрной и снежной, и Морозный Рейд казался чужим, огромным, голодным. Рин шёл рядом, держась так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Ты отдашь? — спросил он едва слышно.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Но я знаю одно: если я соглашусь, я буду жить… как мёртвая.

Рин молчал. Потом тихо сказал:

— Он… герцог… плохой?

Я остановилась на секунду посреди улицы.

Перед глазами вспыхнул зал, перо, его голос: “Это порядок”.

— Он умеет быть правильным, — сказала я. — А правильные люди часто страшнее плохих.

— Тогда… — Рин сглотнул, — тогда не отдавай.

Я посмотрела на его повязку, на белый след метки под тканью, и поняла, что эта ночь будет самой длинной в моей жизни.

А утром в мою лавку придёт посланник герцога — вежливый, холодный, опасный — и спросит мой ответ.

Глава 5. Аптекарь против закона

Дом встречал нас тишиной, которая никогда не бывает доброй. Она не про покой — она про то, что в любой момент в эту тишину можно войти сапогами, печатями и холодными улыбками.

Я закрыла дверь на задвижку, потом — на крюк, потом ещё раз проверила, будто дерево способно защитить лучше, чем здравый смысл. Рин стоял у печи и не шевелился. Его повязка была на месте, но я знала: метка под ней никуда не делась. И страх — тоже.

— Посланник придёт утром, — сказала я, снимая накидку. Голос звучал хрипло, будто я весь день глотала снег. — Нам нужно решить, что делать.

— Не отдавай, — сказал Рин сразу. Даже не подумал. И этим коротким “не отдавай” будто поставил мне в грудь горячий камень: держи.

Я медленно опустилась на стул возле печи. Тепло лизнуло щёки, но внутри было ледяно.

— Я не хочу тебя отдавать, — сказала я честно. — Но если я не найду способа… защититься, они заберут тебя силой. А меня сделают виноватой так, что никто не пикнет.

Рин смотрел на огонь, как будто там можно увидеть ответы.

— Ты говорила про бумагу, — напомнил он.

— Бумага — щит, — кивнула я. — Но щит трескается, если по нему бьют Домом и гильдией одновременно.

Он сглотнул.

— А если… доказать? — тихо спросил он. — Что тебе подкинули?

Я посмотрела на него внимательнее. На ребёнка, который вчера боялся собственного имени, а сегодня уже думает “как взрослый”.

— Вот это уже мысль, — сказала я. — Значит так. Завтра я не буду просить. Я буду показывать. Понимаешь разницу?

— Показывать… — он повторил, будто примерял слово.

— Да, — я поднялась. — Нам нужны свидетели. И нам нужны улики. И нам нужен хоть один человек, который понимает алхимию не хуже гильдейских.

— Ты понимаешь, — сказал Рин.

— Я понимаю людей, — поправила я. — Алхимию — примерно на уровне “если в лекарстве лёд, это подозрительно”.

Я прошла в лавку, поднесла свечу к полкам. Тени ложились на стеклянные банки, как пальцы, готовые сжать.

Мешочек с порошком — тот самый, подкинутый — я спрятала ещё ночью в жестяную коробку из-под сушёной мяты и убрала в дальний ящик под прилавком. Не потому что боялась его — боялась того, что его найдут “случайно” второй раз.

Я открыла книгу учёта, быстро прикинула в уме, сколько у меня осталось трав. Потом — сколько у меня осталось времени. Три дня от пристава. Одна ночь от посланника. И, кажется, ровно один шанс не стать удобной виноватой.

— Рин, — позвала я.

Он подошёл тихо.

— Слушай внимательно, — сказала я. — Сейчас мы делаем простые вещи: печь, вода, окна, банки. А утром — люди. Мне нужны двое: та травница с рынка, что огневику в долг дала… и Тарн.

— Рыбак, — кивнул Рин. Он запомнил.

— Да. И Аглая. — Я вдруг улыбнулась. — Женщина с верёвочным голосом. Она не любит гильдейских. Она может помочь.

— А ты… — Рин замялся. — Ты меня спрячешь?

Я посмотрела на него долго.

— Я тебя не прячу, — сказала я. — Я тебя… держу рядом. Но завтра ты будешь делать то, что скажу. Без вопросов. Понял?

Он кивнул, хотя глаза дрогнули.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда сейчас — спать. У печи. И если ночью будет шум — ты знаешь, куда.

Он чуть вздохнул — и свернулся на своей накидке, как котёнок, который боится, что его оттолкнут ногой.

Я же не легла.

Я заклеивала щели в окнах бумагой, накидывала на рамы старые тряпки, чтобы не тянуло. Набирала воду в чужое ведро Аглаи — и, проклиная себя за бедность, ставила на печь кипятиться: мыть банки надо кипятком, иначе люди принесут в дом не только белый мороз, но и все обычные болезни, которым всё равно на магию.

Потом я перебирала травы. Смола ели — в одну банку. Горечь — в другую. Огневика — отдельно. Подписывала аккуратно, потому что даже хаос должен быть подписан.

Когда пальцы наконец стали ватными, я села и уставилась на своё запястье.

Печать развода белела тонкой линией. Она не была шрамом — она была напоминанием: “ты больше не принадлежишь”.

И почему-то от этого хотелось принадлежать хотя бы чему-то настоящему: работе, печи, этому дому, даже этому упрямому ребёнку.

Утро пришло серым и быстрым. В Морозном Рейде рассвет не ласкает — он просто меняет темноту на ещё одну разновидность темноты.

Я только успела вскипятить воду и поставить кашу, как раздался стук. Не грубый, не стражнический. Вежливый. Такой, которым стучат люди, уверенные, что им откроют.

— Миледи Элария, — раздался голос за дверью. — Я пришёл за вашим ответом.

Стормгард.

Рин поднял голову, и я увидела, как он побледнел до синевы.

— На кухню, — сказала я тихо, не глядя на него. — И сидишь там. Как тень.

Он хотел спорить — я увидела по губам. Но не посмел. Сорвался с места и исчез.