Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева

Я стояла. Плечи каменные. И вдруг услышала — тихо, тонко — кашель. Из кухни. Рин не выдержал.

Стражник уже смотрел туда.

— Там кто-то есть, — сказал он.

— Нет, — сказала я.

— Есть, — сказал он и потянулся к дверце.

Сержант поднял ладонь, останавливая, и сам шагнул к кухне.

— Вы не одна, миледи?

Я знала, что сейчас всё рухнет. И всё же попыталась сделать последний ход.

— Если вы ищете реагент, — сказала я быстро, — он уже у вас. Всё. Уходите.

— Мы ищем не только порошок, — ответил сержант и толкнул дверь.

Кухня встретила его теплом печи и запахом каши. И маленькой фигурой у стены.

Рин стоял, прижавшись к столу, как загнанный зверёк. Повязка на запястье была чуть сползла. Я увидела краешек метки — белый, ледяной.

— Кто это? — сержант произнёс вопрос не громко, но так, что воздух в кухне стал холоднее.

— Мой помощник, — сказала я. — Мальчишка из порта. Я взяла его… за еду.

Рин поднял на меня взгляд. В нём было столько доверия, что мне стало больно.

— Имя? — сержант спросил у него.

Рин молчал.

— Имя! — рявкнул второй стражник.

Рин вздрогнул.

— Рин, — сказал он тихо, словно отдавал последнюю монету.

Сержант посмотрел на его руку.

— Что у тебя на запястье?

Рин инстинктивно спрятал руку за спину.

Я шагнула ближе.

— Ожог, — сказала я. — Портовые канаты жгут кожу, если тянуть без перчаток.

— Ожог, — повторил сержант и протянул руку к Рину.

Я поймала его запястье.

— Не трогайте ребёнка, — сказала я холодно. — У вас нет на это права.

На секунду в кухне стало совсем тихо. Даже печь перестала трещать.

Сержант медленно посмотрел на мою руку на своём запястье, затем на моё лицо.

— Миледи, — сказал он тихо, — вы сейчас делаете себе хуже.

— Я уже разведенна, — сказала я. — Хуже? Это смешно.

Он резко вырвал руку и кивнул своим.

— Забираем. Обоих.

— Рина — нет! — вырвалось у меня.

— Рина — да, — отрезал сержант. — В канцелярии проверят, кто он. Без регистрации — он бродяга. А бродяг у нас… — он помолчал, — иногда возвращают туда, откуда они сбежали.

Рин побледнел.

Я поняла, что если сейчас начну кричать, они только сильнее нажмут. Мне нужно было удержать хотя бы контроль над тем, что будет дальше.

— Я пойду с вами, — сказала я быстро. — Но ребёнок остаётся здесь. Он болен.

Сержант усмехнулся.

— Болезнь не освобождает от закона.

— Тогда вызовите лекаря, — сказала я. — И пусть лекарь подтвердит, что ему нельзя на мороз.

— Лекаря вызовем, — согласился сержант. — Только не вашего.

Я сжала зубы так, что заболели челюсти.

— Хорошо, — сказала я. — Дайте мне минуту. Я потушу печь и закрою дом.

— Полминуты, — отрезал он.

Я кивнула, подошла к печи и сделала вид, что тушу огонь. На самом деле я наклонилась к Рину так, чтобы стражники видели только мою спину.

— Слушай меня, — прошептала я. — Что бы ни было — молчи. Про метку — молчи. Про имя герцога — молчи. Понял?

Рин кивнул, губы дрожали.

— Если будет совсем плохо… — я посмотрела на дверь, — беги к Аглае. Скажи: “ведро”. Она поймёт.

— А ты? — прошептал он.

— Я вернусь, — сказала я. И сама себе не поверила, но сказала.

— Довольно! — рявкнул стражник. — Пошли!

Меня вывели из дома под фонарём, как преступницу. Снег хрустел под сапогами. Где-то в окнах шевелились тени — соседи. Им было интересно. Им всегда интересно, когда кого-то тянут вниз.

Рин шёл рядом, маленький, сгорбленный, и держал руку так, чтобы повязка не сползала.

— Голову выше, — шепнула я ему, чтобы не заметили губы. — Обычные дети не смотрят в землю постоянно.

— Я не обычный, — прошептал он в ответ.

— Тогда притворяйся лучше, чем все, — сказала я.

Сержант не слышал, но, кажется, чувствовал. Он шёл впереди так уверенно, будто уже видел моё признание на бумаге.

Канцелярия в Морозном Рейде была похожа на склад: холодная, каменная, с узкими окнами и запахом чернил. Нас провели по коридору, где сидели люди с серыми лицами, и поставили перед дверью с железной табличкой: “Дознавательский отдел”.

— Сидеть, — приказал стражник Рину и толкнул его на лавку у стены.

— Он рядом со мной, — сказала я.

— Он под присмотром, — ответил сержант. — А вы — внутрь.

Дверь открылась.

За столом сидел мужчина в тёмной одежде без знаков отличия, но с такой прямой спиной, будто у него внутри был железный стержень. Волосы — светлые, почти белые, глаза — серые, пустые. На пальцах — тонкие перчатки. Никаких украшений. Никакой улыбки.

— Леди Элария Нордхольм, — сказал он. — Садитесь.

Голос был мягкий. От этого становилось ещё страшнее.

— Кто вы? — спросила я, оставаясь стоять.

— Следователь Дознавательского отдела, — ответил он. — Илларион Сиверс.

Имя прозвучало как лёд по стеклу.

— Вас привели по обвинению в хранении запрещённого реагента и незаконной торговле лечебными смесями без допуска гильдии. — Он посмотрел на бумагу перед собой. — А также… — пауза, — по подозрению в подрыве общественного порядка.

— Я лечила людей, — сказала я. — Это теперь подрыв?

— В зависимости от того, кого вы лечили и чем, — тихо ответил Сиверс.

Он поднял взгляд. И мне показалось, что он видит не меня — а место, где меня можно сломать.

— Вы признаёте, что реагент ваш?

— Нет, — сказала я.

— Вы признаёте, что торговали смесями?

— Да, — сказала я. — Травами. Не реагентом. Травами, которые продаются на рынке.

— Без допуска, — напомнил он.

— У меня нет выбора, — сказала я. — Люди умирают от “белого мороза”.

Сиверс чуть наклонил голову.

— “Белый мороз” — это слово не из медицинских отчётов. Откуда вы его знаете?

Я поняла, что сказала лишнее. Рынок, Аглая, слухи — всё это звучало бы как “ведьма слушает сплетни”.

— Так говорят в городе, — сказала я.

— В городе говорят много, — ответил Сиверс. — Но вас привели не за разговоры. Вас привели за порошок.

Он достал из ящика мешочек, положил на стол, развязал. Белый порошок лежал кучкой, как маленький сугроб.

— Узнаёте?

Я посмотрела, не моргнув.

— Видела один раз, — сказала я. — Пристав Гренн находил похожее в моей лавке. Он называл это “соль снежника”.

Сиверс прищурился.

— Пристав Гренн? Интересно.

— Да, — сказала я. — И если вы хотите искать виноватого — ищите того, кто подкинул. А не меня.

Сиверс молчал несколько секунд, будто взвешивал, сколько правды можно позволить женщине.

— Леди Элария, — сказал он наконец, — я не люблю долгих игр. Я люблю быстрые признания. Потому что признание — это шанс. Для вас.

— Шанс на что? — спросила я.

— На жизнь, — ответил он спокойно. — Послушайте внимательно. Если вы подпишете, что хранили